boruch: (Default)
когда мы всерьез заговорили об отъезде, теща моя, несгибаемая вообще-то женщина, начала задумываться, В частности, а как мы там собираемся жить. В смысле: что за способ выживания там, в Израиле. Когда она задумывалась об этом, взор ее затуманивался, а дух бродил в таких немыслимых эмпиреях, что по выходе из замешательства теща легко могла выдать что-нибудь неожиданное, на манер сибирского шамана, вышедшего из транса.

Например, после очередного сеанса задумчивости, теща твердым голосом завуча с почти сорокалетним стажем отчеканила:
- Как только приедете, надо вам будет взять огород!
Тесть уронил ложку в борщ, а я прекратил жевать чего я там жевал, дело для меня немыслимое, настолько потерять присутствие духа.

- Мам, ну какой огород? - протянула осторожным басом моя тогда еще более молодая жена, - какой к черту огород в пустыне?
Да, вот так вот и сказала, "в пустыне", что означает, что мы и сами жизнь в Израиле представляли довольно приблизительно, несущественно ясней тещи. А она, это было видно по ее лицу, хотела поспорить, но передумала. Она любила нас, она и сейчас нас любит и беспокоится о нас, она хотела как лучше. Жизнь без огорода не укладывалась в представимую ею схему существования.

Жизнь, как оно водится, уточнила позиции, но огород так и не замаячил на горизонте. Бывало всякое, но огород, как средство выживания не был нами опробован. Годы шли, а фрукты и овощи, колеблясь ценами вверх-вниз, все ж оставались до смешного дешевыми и до смешного круглогодичными, но Инка той фразы про огород не забыла и в одном из недавних наших разговоров о переезде на Север, где затрагивалась больная тема беспокойства о работе, реагировала четко и вовремя
- Ничего, в крайнем случае, возьмем огород!
И я, как тогда, неожиданно успокоился, поняв: да ни хрена страшного нам не будет. Все наладится.
boruch: (Default)
Тайке [livejournal.com profile] zmeyka_taya за непосредственнное участие в разработке идеи этого рассказа


Сроду Генка в смельчаках не ходил, когда нам было лет по десять и мы собирались пойти на кладбище, отламывать от оград прутья с остриями как у копий для игры в индейцев, он смотрел на нас с восторгом от нашей смелости и завистью, но мотал головой, отказываясь и голос его дрожал, когда он нудил на наши безжалостные подначки свое однообразное "не, мамка убьет, не, не могу, мамка убьет...". Мы беззлобно, даже снисходительно называли его ссыкуном и попрекали мамкиной сиськой.

Мамка его, Теть Галя, была спивающаяся продавщица из гастронома на Поселке, здоровенная яркая бабища средних лет и с голосом, что тромбон. У Теть Гали был муж, Дядь Володя, когда-то красавец-десантник, а на моей памяти тихий алкаш, грузчик на овощебазе, зарабатывали они неплохо и сверх того имели, на Поселке считались зажиточной семьей. Старший генкин брат Сашка, дворовый заводила, отчаянный был, с двенадцати лет на учете в детской комнате милиции, сначала за битые в школе стекла и повешенных кошек, потом-то потяжелей у него пошли проступки, так что в четырнадцать забрали его в одну из детских колоний в отдаленном районе области и я его больше не встречал. А Генка тихий был, "Телок наш", называла его Теть Галя своим резким басом, "не то что Сашка" добавляла вслед и Генка вздрагивал от обиды. Но ничего не говорил.

С отправкой Сашки за тридевять земель Генка лишился братней защиты, от насмешек в-основном, так-то его никто особенно не притеснял, не было за что. Да и побаивались же наши пацаны попахивавшую вечно перегаром и духами Теть Галю, ибо крута была, быстра на язык и громогласна.

На Поселке смелость не ценилась, как не ценится нужное, но довольно распространенное умение, верней ценилась бессмысленная и оттого бескорыстная разновидность смелости, лихость и бесшабашность, называемая отчаянностью. Отчаянный, с горечью, но и с гордостью говорила мать о севшем в тюрьму на пару лет за поджог соседского сарая сыне. Никто не пытался дознаваться, на кой тот подпалил сарай, всем было понятно, что отчаянный, вот и подпалил. Отчаянные они, говорили городские о поселковых и это значило: немного чокнутые, лучше не связываться. Парни подрастали и шли служить в десант, погранцы и морпехи, если раньше не успевали получить срок.

Генка сел в пятнадцать за соучастие в изнасиловании. Дали ему пятерку и на Поселке рассказывали о нем всякое, то ли он в тюрьме кого-то опустил и получил от хозяина добавку, то ли его опустили, он был красивый парнишка, черт его знает, чему верить. Я его увидел, когда мне было лет двадцать пять, а он был меня на год старше. Я поздоровался, он не узнал меня, серые глаза его были пустые и бессмысленные как у больного щенка, замкнутого на своем затопившем мир страдании, кисти рук покрыты наколками, а пальцы с синими изломанными ногтями искривлены, видно, у хозяина Генке лениться не приходилось и места там были холодные.

Где-то еще через год Генка на какой-то поселковой свадьбе повздорил с кем-то, а может показалось ему, что кто-то косо глянул на него, тогда он выдернул топор из косяка дровянника и занес его над головой. Дядь Володя бросился наперерез и Генка опустил топор на его голову.

Говорят, когда мужики валили Генку наземь и крутили ему руки, он не сопротивлялся, только выл утробно. И улыбался. Кто-то побежал на угол, звонить в милицию из автомата.

Дядь Володю похоронили, обряжали и провожали его соседи, цветы, оркестр, все как положено, теть Гали не было, она попала в больницу, а оттуда в психушку, Генку держали под следствием, а Сашка отбывал очередной срок где-то за тыщи километров, в просторной и широкой стране. Никто из соседей не знал где, своих бед хватало.
boruch: (Default)
- Эй, слушай, у нас тут дождь! - он мне звонит. Он мне из разных мест звонит, то из Стамбула, то из Риги, сейчас наверное из Лисcабона, а может из Кракова, бывает же в Кракове дождь? Когда-то я угадывал, потом перестал, какая разница, в Израиле он никогда не бывает, незачем.
- Ага, - говорю, - бывает, - а сам с тоской смотрю за окно.
За окном картина, описанная в классике словами "разверзлись хляби небесные".
- У нас тоже! - говорю.
- Что? - не понимает он. Наверное все же из Риги, в Лисcабоне связь лучше.
- У. Нас. - говорю, - Тоже.
- А. - говорит он.
Некоторое время мы молчим, я у себя тут, он в Кракове, или еще где, смотрим каждый на свой дождь.
- Ты где? - спрашиваю.
- Я? В Париже. - отвечает он.
- О, опять хочется в Париж. - реагирую я и мы сдержанно смеемся над анекдотом чуть моложе праотцев Авраама и Иакова.
Мне хочется спать, завтра рано вставать, у меня работа и еще одна работа для души и еще одна, вроде общественной нарузки, я много работаю.
- Когда приедешь? - спрашиваю я. Это не вопрос, это такой сложuвшийся сигнал к завершению разговора, мы оба семейные, не очень молодые, занятые люди.
- Да скоро, немного разберусь с делами, тогда. - он отвечает заведенной фразой. Когда-то сердце радостно вздрагивало, скоро приедет старинный друг, годы не разведут нас. А теперь уже не вздрагивает, он не приедет, у него и так насыщенная жизнь, ну чего ему здесь.
- Побывай за меня в Мулен-Руж, - шучу я.
- Имей меня в виду, как собершься в кругосветку - шутит он.
Моя лодка предмет наших многолетних шуток, то денег на нее нет, то времени, он ее в глаза не видел, знает о ней с моих слов. В принципе, я мог бы соврать о ней что угодно. Пожалуй, надо уже заканчивать эту чертову лодку, грузить в нее чад с домочадцами и отправляться в путь.
- Пока, Ноах. - говорит он.
- Пока, - отвечаю, - Увидимся.
Да нет, он приедет, разберется с делами и приедет, мы сядем в мою новую лодку и поплывем. Когда-нибудь обязательно.

Тиран

Oct. 23rd, 2011 12:30 pm
boruch: (с пивом)
Заместитель командира корпуса генерал-майор Кузнецов почти ничего не боялся. Что там говорить о абстрактных ворогах вроде НАТО или Китая, когда даже сообщение о грядущей комиссии из штаба округа не застявляло дрогнуть его прекрасное лицо передовика-тракториста из цветущего кубанского колхоза. Генерал прошел Афган и несколько более удаленных войн, где мы как бы и не воевали, имел боевые награды и по слухам был представлен к Герою, но из-за интриг в штабах не получил Золотой Звезды.

Но, если вы, пропустив слово "почти", подумали, что генерал был вовсе бесстрашный, боюсь вас расстраивать, было это не совсем так. Генерал боялся жену, та тещу, а теща трепетала перед разожравшимся представителем кошачьего племени с многое объясняющей кличкой Принц. В сущности, жизнью генерала управлял беспородный котяра, узурпировавший власть в доме. Простой пример? Пожалуйста.

Генерал много печатал на машинке, писал учебники, методички для военных вузов, исследования различных моментов военной истории, наставления по разнообразным видам боевой подготовки, воспоминания скорей всего тоже писал, служил он давно, много где побывал и видел всякое, в том числе и возможное к опубликованию без грифа "Совершенно секретно". В-общем, Кузнецов был в ладу с печатным словом. Так вот, когда кот, как свойственно котам, задремывал в каком-то месте просторной генеральской квартиры, к кузнецовскому кабинету на цыпочках прокрадывалась теща и звенящим шепотом сообщала что Принц отдыхают-с, так не перестать ли зятю дубасить по клавишам. Зять, натренированный годами мгновенно переставал, как будто ему отстрелили пальцы. Вот только что печатал, а вот - уже гробовая тишина. Кстати, говорили, что генерал бросил курить под влиянием обстоятельства, что у кота-самодержца выявилась непереносимость табачного дыма. Выбегать курить на лестницу при наличии в доме собственного кабинета Кузнецовy казалось невыносимо унизительным, оказалось легче прекратить совсем. Кто любит, тот терпит. Генерал-майор Кузнецов любил жену, такое бывает и с генералами, а если человек кого любит, то многое он готов простить любимому и многое готов за это претерпеть. Обычное дело, да.

Тем временем теща чувствовала себя все хуже и хуже, характер у нее становился все ужасней и ужасней, с учетом этих обстоятельств кот занимал в жизни семейства все большее место, генералу приходилось все туже и туже, обожествлению проклятого мешка с шерстью помешала только тещина скоропостижная кончина, а генерал испытал некоторое злорадное облегчение, которого однако внешне не показывал, как мы уже упоминали, генерал Кузнецов умел владеть собой. Жизнь, впрочем облегчилась не сильно. Почитание кота перешло по наследству к генеральше и служение приобрело некоторые истерические черты, как всегда, когда сверхценная идея овладевает мозгом женщины в соку, а не увядшей старухи, неспособной уж на вспышку и порыв, а лишь на катехизическое соблюдение обетов.
Ну ладно.

Течение жизни постепенно отдалило траур по усопшей и приблизило длинный генеральский отпуск. И тут в полный рост встал вопрос: что ж делать с мохнатым предметом культа, теща-то, ранее решавшая эту проблему с энтузиазмом, у нас того-сь? Кот ел только определенную еду в определенное время, гулял по балкону в определенные часы, оправлялся лишь на определенной свежести газетку на полу в ванной и невозможно было даже подумать передать все эти запутанные ритуалы в руки кого-нибудь из соседей, большая часть которых, такова специфика военной жизни, к тому ж еще генеральские подчиненные, кои постепенно, похохатывая на ушко друг другу, разнесут стыдное об укладе генеральской семьи на весь корпус и окрестности.

Генерал наморщил лоб, захватил в крестьянскую лапищу смоляной чуб и через три дня принял решение равное наполеоновскому.
Гвардии младший сержант Сергей Ветлицын, личный генеральской "Волги" и генеральского УАЗа водитель, возьмет на себя исполнение миссии поддержания существования кота семьи Кузнецовых на должном уровне, при сохранении в тайне леденящих душу подробностей избалованности и изнеженности некоторых представителей в остальном славного семейства кошачьих.

Что? Солдат? Вот этот в вонючих сапогах? Нашего Принца?!! С генеральшей сделалась истерика, она имитировала сердечный приступ и и припадки, но генерал уперся и стал вдруг как каменный. Серега последит, ничего страшного, не реви, прекрати эти стоны. Такое тоже бывает. Любит человек любит, терпит человек терпит, а потом вдруг - рраз! и кончилось терпение, обрубило, хочу по моему веленью вотпрямщас и никаких. Сложное дело - любовь и генеральша, пометавшись и позаламывав руки, притихла и приняла свою судьбу.

Гвардии младший сержант Сергей Ветлицын, по кличке Касим, тоже принял свою судьбу . Небезропотно, но принял. Касимом Серега был прозван, кстати не потому , что был невелик ростом, чуть раскос, смугл и ладен, как танцор из кавказского народного ансамбля, а потому что происходил родом из городка Касимов в Рязанской области. Касим был неглуп, приветлив, исполнителен и ценил заботу любимого начальника. В огонь и в воду готов был за него, но сообщение, что на два летних месяца (у генералов были длинные отпуска) Сереге придется служить нянькой избалованному животному младшего сержанта не обрадовало. Да, конечно, свободный выход в город, некоторая сумма на расходы, но ведь Принц же ж! Наглая, избалованная сволочь! Серега животное знал не по рассказам очевидцев, с генеральшиным перед ним трепетом тоже был лично знаком и предстоящие два месяца вполне оправданно казались Сереге движением по минному полю без маршрутной карты.
- Не подведи, брат - рокотал генерал задушевным баритоном, - а я ж постараюсь, чтоб тебе в первой партии уволиться. Слова были сказаны и соломинка обещания ускоренного дембеля сломала многоопытную верблюжью спину. Серега улыбнулся своей кривоватой улыбкой абрека и сипло произнес:
- Не волнуйтесь, товариш генерал.
Это прозвучало как клятва.

Серега получил двухчасовую лекцию по котовьему режиму содержания, рациону и повадкам, затем экзамен, а верней допрос, по пройденному материалу сравнимой продолжительности, краткие указания по хозяйству общего порядка (поливать цветы и не забывать закрывать входные двери, генеральша, если не брать во внимания помешательства на коте была невредной бабой), сопроводил геренеральскую чету на желдорвокзал, где генеральша еще минут пять порыдала у него на плече в безутешной тоске расставания с обожаемым зверюгой, в то время когда генерал сзади подмигивал и всем видом приказывал не дрейфить и вообще держаться молодцом. Предстоящий отпуск на родине без кота в зоне досягаемости привел его в веселое и даже озорное расположение духа.

Мало-помалу за заботами и тревогами спустился вечер, пора было кормить кота ужином и Серега, заглянув в шпаргалку и прочтя "куриная печенка и двухпроцентное молоко", отправился на закупку провианта. От прозвучавшего в голове голоса генеральши "...на Мытном рынке покупай, ни в коем случае не на Сенном!" Серега отмахнулся, ерунда, откуда ему знать, какой там рынок. Ничто не предвещало беды, пишут в таких случаях в приключенческих романах.

Отварив печенку полторы минуты в крутом кипятке, Серега выловил ее шумовкой и положил остывать в кошачью, вымытую и ошпаренную кипятком для пущей дезинфекции, миску, под струей горячей воды нагрел молоко в бутылке до температуры , как было строго уточнено генеральшей, "чуть выше комнатной", затем налил молоко в миску и громким "кис-кис-кис" позвав кота, приготовился провeсти полчаса в безмятежном покое пустой темной кваритры, в особом уюте кухни с ходикамии на стене, когда сидишь на табуретке в неярком свете лампочки под потолком, в движении воздуха от летнего ветерка из окна и при деликатном почавкивании существа кошачьего племени под ногами.

Не тут-то было. Кот вошел в кухню, чеканя шаг, как генерал на совещание командного состава корпуса, но, затормозил на пороге и плюхнувшись на задницу, даже как бы перестав дышать и обронив челюсть, вылупил на Серегу сине-зеленые очи, как бы говоря: а это ты вообще кто, товарищ солдат? Серега слегка беспокоился, что кот не станет есть, но такой вот театр, цирк и балаган ему даже не мнился. Кот явно не узнавал его, Касима, виденного за последние полтора года раз триста или даже пятьсот. Издав возмущенный мяв, кот совершил поворот кругом, (через левое плечо, военная косточка) даже не посмотрев в сторону еды и, так же решительно как вошел, отправился в прихожую под комод, где, потоптавшись и покряхтев, затих.

Серега подождал, потом вышел в прихожую и насколько минут сладким насколько возможно голосом упрашивал кота вернуться и отведать чем бог послал, но дело шло к отбою, а появляться на вечерней поверке личного состава - дело святое и пропустить никак невозможно. Серега огорченно вздохнул, что таким вот комом сложился блин первого общения с животным с глазу на глаз, постелил на полу в ванной газету из заботливо заготовленной стопки и отправился в расположение родной части. Переживает, что хозяев нет дома, примирительно подумал Серега, не беда, ночью пожрет, и отрубился. Солдатский сон в мирное время крепок и безмятежен.

На следующий день в Уазике случился пробой не то прокладки, не то сальника, не то еще чего-то, не терпящее отлагательств и Серега вспомнил про кота с некоторым опозданием, ближе уже к обеду и сообщив дежурному по штабу о цели выезда помчался в пустую генеральскую квартиру. Миски стояли нетронутые, о существании кота свидетельствавало только утробное ворчание в подкомодном полумраке. Зная, что кот не ест несвежую еду, Серега смотался за сосисками и пятипроцентным творогом. Без особенной надежды сварил пару сосисок, записанное время кошачьего обеда миновало, и выложил во вновь отмытую и ошпаренную миску, а рядом расположил шарик творога, вроде как шарик мороженого, залюбовавшись натюрмортом непроизвольно сглотнул слюну. Поставил эту красоту на пол в кухне и, решив не нервировать зверя, отправился в гостиную посмотреть телевизор. Трофейный из Афгана Панасоник с диагональю девяносто сантиметров отвлек внимание сержанта на довольно продолжительное время и вспомнив о делах службы Серега поправил ремень, проверил вертикально приставленной к носу ладонью положение кокарды, остался доволен и отправился да-да, в родную часть. День уже катился к вечеру, нельзя ж совсем не появляться в расположении, да и засмеют, расскажи он бойцам о том, где целыми днями пропадает. Черт, подумал дорогой, газету-то не сменил, да небось до завтра обойдется.

Есть ли нужда сообщать, что на следующий день сосиски оказались нетронуты, шарик творога заветрился и пожелтел как ногти курильщика, а главное: газета на полу в ванной не имела никаких видимых следов кошачьей жизнедеятельности. Это обеспокоило Серегу больше всего, но проклятый кот на зов не шел, отзываясь лишь недовольным бурчанием и ничего не оставалось делать, как только покинуть его как есть до следующего дня.

Несколько дней Серега провел как на иголках. Котовья сухая во всех смыслах голодовка кого угодно обеспокоила бы, а Серега, как уже говорилось был ответственным парнем, любил генерала и очень хотел на дембель, ему никак не улыбалось по возвращении Кузнецовых с изобильных кубанских каникул показать им вместо живого кота холмик в зарослях сирени в палисаднике. И Серега решил действовать решительно..

Кот, конечно зверь был здоровенный, особенно если сравнивать с невеликим Серегой, но ослабленный голодовкой и недосёром и Серега надеялся заствить его жрать силой. Затолкать супостату в пасть немного еды и залить сверху молоком, куда он денется, думал Серега решительно крутя баранку сквозь летний ливень, заглотит, сволочь.

Борьба была краткой, но безрезультатной. Верней, окончилась ничьей. Серега в пасть коту затолкал немного овсянки и залил-таки молоком, но противник зато подрал острейшими когтями Сереге все руки и на лице оставил пару сочащихся царапин. И тут Серега не выдержал, дрогнул.
- Ну и ладно! Ну и подыхай, сука! - вскричал он тонким своим голосом, захлопнул дверь и сбежал по лестнице дробно стуча сапогами, в тот же вечер с горя по накрывшемуся похоже раннему дембелю напился с приятелем, рядовым Свиридом, картофельного белорусского самогону страшной крепости , а наутро, распоряжением дежурного по штабу, пришедшего на подъем и увидевшего дрыхнущего беспробудно и всего в крови генеральского водилу, отправился на трое суток одиночного ареста. Который арест все трое суток его мучало неослабевающее, возобновляющееся с каждой выпитой кружкой любой жидкости, похмелье и про кота он вспомнил уже стоя перед воротами части, отбыв наказание и кое-как собравши себя в единое целое. Сфокусировав зрение и переждав приступ головокружения, Серега взял в сторожке парка ключ от вверенной техники.

Ой, как же не хотелось Касиму ехать на квартиру к генералу, как его крючило и корежило от мыслей, что именно должно предстать его взору пьяницы и раздолбая не оправдавшего доверия, какие картины неизбывного горя генеральши вставали перед его внутренним взором, но Касим все ж был человек ответственный и не лишенный доли присущей русским людям несгибаемости перед тяготами жизни, называемой иногда похуизмом, а иногда фатализмом. Он ехал, меделенно, но неотвратимо приближался к кирпичному дому с тополями по периметру.

Серега долго вертел ключ в замке, чутко принюхиваясь к возможному запаху разложения. Запах определенно был, но характер разложения был явно не связанный с прекращением жизни. Наоборот, жизнь за дверью открылась изумленному серегиному взору бьющей ключом, если вы понимаете о чем я, весь пол прихожей был усеян ее проявлениями. Разного размера кучки и лужицы располагались в художественном беспорядке, оставляя лишь несомненную тропинку на кухню.

Миска сияла как новенькая, миска для питья вторила ей. Обе пустые, будто никакой еды в них никогда не бывало с момента отштамповки в цеху ширпотреба тамбовского завода "Сельхозтехника". И тут раздался ликующий кошачий вопль. Серега даже пригнулся, ожидая недоброго, но генеральский котище, блуждающей пулей проследовав по сложному фарватеру меж отходами жизнедеятельности, бросился Сереге в ноги и нестерпимо воя, затерся о них обоими боками попеременно в неистовом приступе любви к Солдату-Освободителю, Подателю Еды и....того, что после еды. Ну, в-общем, вы меня понимаете. Серега машинально пошарил в хлебнице и бросил коту невиданной расцветки заплесневевшую хлебную корку, чудом сохранившуюся нетронутой в хозяйстве рачительной генеральши Кузнецовой. Зверь, оторвавшись на мгновенье от любызанья серегиных сапог, сглотал корку что тебе удав и вновь принялся покрывать сапоги гвардии Касима поцелуями восторга.

Затем был пир горой. Остатки овсянки почти недельной выдержки, подкисшее молоко и заветренный творог, начавшие зеленеть сосиски и остатки подозрительно попахивающей куриной печенки, все пошло в дело. Кот раздулся почти до предотпускных размеров и, сморенный внезапно свалившейся на него благодатью, отрубился прямо тут же, на кухонном полу, время от времени приоткрывая тревожно вспыхивающий зeленовато-желтым глаз, не скрылся ли куда Касим опять.

А полы в прихожей Серега отмыл с хлоркой, чего там, разве ж животное виновато?

Полтора месяца до окончания отпуска Серега с котом прожили душа в душу, стараясь не доставлять друг другу особых хлопот и оказывая друг другу незначительные, но такие важные знаки внимания, принятые меж друзьями.

- Сережа! - ликовала после генеральша, - он все ест, ну просто все! Что вы такое с ним сделали, прямо не могу понять!

Серега умно не торопился посвящать генepальшу в детали произведенного им усовершенствания монархии, обходясь общими словами про доброе обращение, обильно пересыпанными псевдонародными певучими глупостями, которые очень кстати, когда надо б сказать что-то значительное, а здравый смысл велит не делать этого.

Генерал сдержал свое обещание, Касим уволился этой осенью самым первым, раньше даже командирского водителя Беса, моего земляка. На дембель Серега уходил в мундире, щедро разукрашенном по заимствованной у африканских туземцев моде, с негнущимися погонами, на каждом из которых сиял златом широкий продольный просвет. Что генерал Кузнецов сделал, чтоб добиться для Касима к дембелю старшинского звания в сжатые сроки, история умалчивает. Но сама широта жеста говорит о мощной благодарности одного мужчине другому. Мужчины, когда между ними есть дружеская нить, должны помогать друг другу чем могут, а иначе зачем и жить.
boruch: (Default)
Мне в армии всякого довелось. В том числе и чертежником в штабе корпуса я послужил.

Все знают (это на самом деле фигура речи, знают не все, некоторым наплевать, а некоторые думают, что знают совсем наоборот), что советская армия была апофеозом всего советского, в том числе легендарной советской показухи, апофеозм советского бескрайного разъебайства, апофеозом советской любви к халяве. Когда говорят, что в Советском Союзе мы о деньгах не думали, в-общем не сильно и врут, денег у среднего советского человека не скапливалось столько, чтоб чего-то о них специальное думать, о деньгах начинали думать, когда их многовато скапливалось, а купить-то и нечего было, так чтоб не сесть за эту покупку или в связи с ней. Но сейчас я и не o причудах советских финансов, просто запомните, что деньги мало что значили. Ни за какие деньги в штаб корпуса нельзя было нанять например профессионального дизайнера, потому что во-первых не по понятиям, а во-вторых - секретность.

О советской секретности всего от всех и армии, как этой секретности апофеозе, я тоже могу рассказывать часами, но мы этак далеко заберемся от предполагаемой темы нашей майсы. А тема нашей майсы ни больше ни меньше "А отчего это Советский Союз вдруг треснул по швам и развалился?", занимающей многие миллионы бывших советских, бывших антисоветских и никогда не бывших советскими чисто по молодости лет людей. Предаставления этих бывют особенно не имеющими ничего общего с реальностью, но пока мы об этом не станем углубляться.

А я вам щас расскажу, если смогу сосредоточиться, отчего Союз вдлруг затрещал по швам. Не вдруг, не вдруг, история имела первоначальный толчок и я кажется при нем присутсвовал. Вроде б, я уже достаточно развесил ружей по стенам и спрятал под кроватями, пора б начать из них стрелять, или хотя б многозначительно поигрывать.

Итак. Оказавшись на службе в большом штабе я оправился от потрясения и приступил к работе в качестве чертежника в политотделе. Чорт, опять надо сделать пояснения.

Надо сказать, что свои хоть и небогатые, но несомненные способности нарисовать лошадку так, что при виде нее не будут возникать мысли, что она может быть и зайчик, а то и собачка, я держал из скромности в тайне, но попав в санчасть с пустяковой хуйней, от которой даже не умирают, я за три дня так размяк и полностью потерял бдительность в атмосфере свободного посещения койки в любое время суток, трехразовой диэтической кормежки и в любой потребной дозе доступного горячего чая с сахаром, что открылся начальнику санчасти, старлею допустим Кролику (фамилия изменена из соображений секретности, как вы понимаете), в своем тайном знании, как ему поправить плачевное положение с наглядной агитацией на вверенной ему территории бригадного лазарета. Да, я с младых лет всегда с добром, если кто ко мне с добром, это не изменилось, хотя доставалось за это другой раз откатом, мда.

Мы ж помним, что совармия была апофеозом советской показухи, апофеозом которой показухи была обязательная к наличию везде, включая сортиры (да-да!), наглядная агитация, в цвете и не совсем криво сработанная. А где ее взять докторишке, у которого личного состава один фельдшер, ни на что не годный, даже чтоб его на кого-нить ловкого в наглядной агитации поменять на денек (здесь помним, что деньги в советском Собюзе не имели серьезного влияния на людей), а самого фельдшера отправить например чинить зажигание в автопарк.

В-общем, составил я Кролику список потребных инструментов и материалов, а этот мудозвон не нашел ничего лучше, чтоб со списком обратиться к заведующему всем бригадным эстетическим воспитанием, замполиту, майору Фуфайкину (фамилия изменена). Майор Фуфайкин отнюдь не был лохом, тут же схватил младшего по званию Кролика за горло, угрожая пистолетом Макарова припер его к стене и уже через секунду знал, что в бригаде завелся еще один потенциальный художник.

Вот тут пугаться не надо, наименования "художник". Всякий вам подтвердит, что художником в советской армии может являться не Пикассо, не Айвазовский, а просто человек уверенно изображающий лошадку, а майор Фуфайкин находился в безвыходном положении. Туда-сюда близился осенний дембель и майор лишался целых трех постояннодействующих клубных художников и одного киномеханика, так случилось, что они все были одного призыва. Можно конечно было потянуть с их дембелем, но во-первых тянуть бесконечно невозможно, а во-вторых Фуфайкин не хотел быть сволочью и держать Римаса Вильчинскаса, Шуру Камского и Майкла Халаимова (фамилии и имена подлинные) до декабря. Так что представьте, какой находкой был выявленный кандидат на замещение должности помощника начальника солдатского клуба, любимого детища замполита. Шуру, между прочим, помню распекал Фуфайкин за что-то громовым голосом в актовом зале солдатского клуба. "Камский!" - кричал мефистофельским утробным басом майор - "вы самый хуёвый солдат в мире!!!!". Меня прям до мурашек пронзил масштаб майорского гнева. Самый! В мире!!! Ахуеть, какие люди были, титаны! Ну ладно.

Сейчас небось малознакомые с реальностью советской армии середины восьмидесятых недоумевают, отчего ж Борух, вроде б не производящий впечатления мудака, держал в тайне свои способности, могущие обеспечить мгновенное восхождение к сияющим вершинам ненормированного рабочего дня, свободного выхода в город и дружбы на вась-вась с поваром и хлеборезом? И вот тут мы вспоминаем еще об одном аспекте совецкой жизни, неразрывно связанном с халявой и называемым дедовщиной, которая тоже апофеоз всего советского и армейского. Конечно, помощника начальника солдатского клуба не могут припахать постирать ХБ или постоять за дедушку дневальным на тумбочке, не могут послать в столовую спиздить из под носа свирепого повара-узбека чайник, он для этого слишком важная птица, но зато могут заставить крутить каждую ночь кино для избранной публики, бегать в город с малявами для бригадных дульциней и не забывайте о дембельских альбомах! О, эти альбомы, им надо посвятить отдельную симфонию, ораторию или на худой конец диссертацию специалиста по душевным расстройствам, но сейчас мы не о том, важно, что там много однообразной возни, за которую тебе даже не заплатят (в Советском Союзе мы презирали деньги, ага!), в том числе и каким-то благами, у этих мудаков нет за душой ничего, кроме большего, чем у тебя, срока отбытой почетной конституционной обязанности. Жизнь любого молодого бойца нелегка и полна засад, но они как бы эпизодические, такой перчик жизни, засада жизни признанного художника - постояннодействующая, адский ад.

Но мне и тут повезло. Фуфайкин в скором времени должен был уволиться по возрасту в запас, а уволившись, он хотел бы получить жительство в удобном, не очень северном и не слишком маленьком городе, а для этого ему надо было, чтоб за него похадатайствовали. Чтоб походатайствовали (блять, сложное слово!), он должен был оказать своему начальству сколько-то таких же неизмеримых деньгами услуг, а неразменные художники табуном идут в запас, но вот появляется Борух с не слишком обнадеживающим в смысле пятого пункта лицом, зато ему еще служить и служить. И майор Фуфайкин, не дав донежиться в тишине санчасти и доделать начатую реконструкцию тамошней наглядной агитации, выписывает мне увольнительную своей властью, одевает, запихивает в трамвай (ребята, вы будете смеяться, но он же практически похитил меня с места прохождения службы) и везет в штаб Краснознаменного и протчая и протчая и протчая гвардейского мотострелкового имени Не-помню-кого армейского корпуса.

Во блять, забывать стал славные вехи, еще недавно я Корпус без запинки именовал, хоть истинное секретное наименование (помним о секретности) хоть открытое наименование для гражданских лохов. Ну, да не суть.

Приняли меня в Политотделе как родного, ихний чертежник Макар (кличка подлинная) тоже собирался на дембель, обленился что генеральский кот. О, кстати, про кота тоже была одна история, очень поучительная, очень, как раз с генеральским котом, потом как-нить. В-общем, приняли меня как родного, а чтоб убедиться, что товар годный, дали пару щитов загрунтовать и разметить, кусок ватмана, на нем накорябать плактным пером какой-то изречение одного из тогдашних Отцов (верней дедов) Страны и кусок карты, с намеченной карандашом оперативной обстановкой, расписать названия частей, направления перемещений раскрасить, всякое такое, кто понимает. До сих пор все думаю, карта та была с учебной сеткой или реально из-под грифа? Им бы было проще б устроить мне например падение с высоты, или самоубийство в карауле, чем подписывать невесть кого на соблюдение секретности, поскольку как ты объяснишь начальнику Первого отдела, за каким хером ты дал в руки рядовому из корпусного подчинения бригады связи корпусную карту с тройным грифом. Ибо секретность хоть и была везде, соблюдать ее доверяли не каждому, отнюдь. Не надо думать, что секретность была какой-то несерьезной хуйней, она была очень серьезной хуйней.

Ну и остался я в штабе корпуса. В бессрочной, как выяснилось позже, командировке. Ибо по каким-то причинам переписать меня к себе в штабе так и не смогли и до дембеля я служил на два дома, верней на три, но это уже другая история.

И вот теперь, как говорят на сайтах с байками - амбула.

Долго ли коротко, случается у меня выезд со всеми штабными офицерами на КШУ. Кому сильно интересно, что это, поищите в Википедии или на военных форумах, а для краткости, это такая война в солдатики для среднего и высшего командного состава, когда война идет на картах и отпечатанных на машинке оперзаданиях. У кого карты красивше и чьи оперзадания завлекательней написаны, того и победа, похуй наши или натовцы они по игре.
И тут уж наш брат чертежник должен выступить с его соло во всей красе, не то офицеров поставят раком, и угадайте кому достанется в конце раздачи? Вот именно.

В принципе, КШУ трудно проиграть, поскольку инспектирующие седоголовые ребята не заинтресованы в катастрофических докладах о состоянии вооружений и боевой подготовки частей и соединений своему начальству (помним о показухе?), но с другой стороны надо пускать пыль в глаза умело, помня склонности инспекторов, потому что докладная докладной, а у больших звездоносцев есть и другие способы попортить кровь им не угодившим офицерам помельче, а солдатики им ваще вроде воробышков, мелкая сильно живность, стопчут и не заметят.

Короче. Лежим с другом Петрыкиным на огромном листе размером с фронт (узнайте где-нить сами, долго объяснять, каких размеров разные карты и к ним пояснительные платкаты на разборах) рисуем наши стрелы самым наилучшим ярко-алым пигментом с растушевкой по краям, достатым майором Птицыным (фамилия изменена), в соответствии с предполагаемыми любимыми цветами главного инспектора учений пожилого генерал-лейтенатна с утраченной фамилией. Дедуля был очень мил, угощал бойцов (нас тоись) генеральскими белыми сухарями и чаем из генеральского термоса, что было очень кстати, поскольку организаторы КШУ (помним о советском разъебайстве) как-то выпустили из виду, что кроме офицеров будут и солдаты-сержанты, а у них солдатское довольствие и чем их прикажете кормить и где им спать? Ну со спаньем помявшись доболтались, что хер с ними, пусть дрыхнут свиньи в офицерской казарме, под офицерскими шерстяными а не байковыми одеялами, а со столовкой пару дней думали, как выйти из положения. Кто думает, что это мало, пусть представит себя измученным дорогой, круглосуточной тонкой работой, с недосыпом и грязного как боров (с мытьем никто и не думал затеваться, учения всего неделю, обойдутся) восемнадцати-двадцатилетним хлопцем и сам для себя решит, мало ли это пару дней не жрать, даже той небогатой пайки.

Ну, своим чередом добираются наши до их очередей докладов, а тут является Птицын и громовым шепотом сообщает, что любимый цвет генерала - не алый, как донесла разведка (наверное у Птицына был в штабе танковых войск тайный недруг), а вовсе даже нежно-розовый. Переделать суточную кропотливую в бешеном темпе работу? Агащас, я был готов пойти под трибунал или попытаться проглотить эти карты, если скажут переделать.

Корпус виртуальные натовцы виртуально распиздячили вдребезги. Нас виртуально отвели на переформирование, реально это означало, что нам таки офицеры самостоятельно организовали какую-то еду из своего кармана в офицерском буфете(деньги действительно мало значили в то время и офицеры не были в массе уебками из сериала "Солдаты" и прапора не сильно напоминали Шматко оттуда ж) и отправили не очень ровным строем спать в казарму. А сами стали пить спирт и водку, запасенные для триумфа, но пригодившиеся скрасить поражение и травить байки, да правду сказать, точно не знаю, что они делали, я полтора суток дрых без задних ног в сладчайшем растительном довольстве тепла, сытости и чистоты, одеяло было новеньким и пахло совершенно упоительно.

Вот у меня лично ощущение, что примерно с того момента послышался треск, а потом все и зашаталось, а через три не то четыре года начало валиться. И лишь в девяносто первом ебанулось окончательно и рассыпалось в пыль, зацепив, как оно всегда бывает, кучу народу. Может все б и обошлось, угадай мы генеральские цветовые пристрастия, но мы не угадали, показуха начала рассыпаться, вступив в реакцию с разъебайством.

А я с тех пор уверовал в волшебную способность искусства непосредственно воздействовать на реальность.

Малость путано и скомканно, но оно так и в жизни почти всегда, идет все идет, а потом как посыплются события, посыплются, не успеваешь отплевываться от пыли и жмуриться от вспышек и вот я уж сам старше тогдашнего старого замполита майора Фафонина (фамилия подлинная) и не очень далек годами от генерала-танкиста с забытой фамилией.

А Советский Союз умер. Совсем.
boruch: (Default)
и тут она перестает кричать и махать руками и спрашивает: ты нормальный вообще? чего ты вообще хочешь? и я осекаюсь, на секунду задумавшись, чего я вообще хочу, это на самом деле трудный вопрос.
я хочу, чтоб стало начало осени и был закат, а я шел с рыбалки по лугу, а ты сидела в кресле качалке на веранде и увидев меня издалека, помахала рукой, а я помахал в ответ тебе, почти невидимой в контровом золотом свете, угадав твое движение. и чтоб от недалекого леса веяло палой листвой, а с луга выгоревшей за лето травой, над моей головой время от времени пролетала бы оранжевая бесформенная бабочка неведомой мне породы и ветерок доносил на пределе слышимости стрекотание кузнечиков. я хочу, чтоб в моей правой руке был кукан с парой увесистых живучих карасей и несколькими окунями помельче, а в левой моей руке была простая деревенская удочка из орехового прута и чтоб помахать тебе, я б взял кукан левой рукой и на мгновение подумал бы: ого, тяжелые. я хочу, чтоб у нас оставалось еще достаточно дней в ветшающем деревянном доме, чтоб не думать об укладке вещей, о предстоящих дождях и холодах, о скуке необремененной каждодневной рутиной жизни вдвоем посреди нигде. я хочу чтоб мама не умерла много лет назад, я хочу чтоб друг вовка не разбился на грузовике в гололед, я хочу чтоб анна викторовна в третьем классе не сказала бы мне "идиот!" при всех. я хочу быть стройным, нетерпеливой стройностью легкого кленового лука с натянутой тетивой, чтоб мои волосы выгорали и светлели по мере того, как лицо покрывается загаром и глаза мои чтоб были цвета горного льда на разломе. я хотел бы более изящные руки, более крепкие зубы, менее сбивчивую речь и голос, голос бы я хотел более низкий и рокочущий. что еще? немножко денег, но это ладно, подождет. а вот прямо в данный момент я хотел бы чтоб меня обняли и не ругали, а во всем мире воцарился бы мир. и еще я хочу есть. пожалуй, я хочу слишком много для одного раза, мне надо выбрать и побыстрей, пока все cущее не обвалилось лепестками гари в пустоту.
я разлепляю подрагивающие губы, как могу складываю их в улыбку и произношу тихо, но уверенно: я хочу, чтоб был мир во всем мире и что-нибудь пожрать, или хотя бы что-то одно, говорю я. и она обмякает и начинает смеяться. с тобой нельзя серьезно, говорит она, а я киваю.
boruch: (Default)
и тут она перестает кричать и махать руками и спрашивает: ты нормальный вообще? чего ты вообще хочешь? и я осекаюсь, на секунду задумавшись, чего я вообще хочу, это на самом деле трудный вопрос.
я хочу, чтоб стало начало осени и был закат, а я шел с рыбалки по лугу, а ты сидела в кресле качалке на веранде и увидев меня издалека, помахала рукой, а я помахал в ответ тебе, почти невидимой в контровом золотом свете, угадав твое движение. и чтоб от недалекого леса веяло палой листвой, а с луга выгоревшей за лето травой, над моей головой время от времени пролетала бы оранжевая бесформенная бабочка неведомой мне породы и ветерок доносил на пределе слышимости стрекотание кузнечиков. я хочу, чтоб в моей правой руке был кукан с парой увесистых живучих карасей и несколькими окунями помельче, а в левой моей руке была простая деревенская удочка из орехового прута и чтоб помахать тебе, я б взял кукан левой рукой и на мгновение подумал бы: ого, тяжелые. я хочу, чтоб у нас оставалось еще достаточно дней в ветшающем деревянном доме, чтоб не думать об укладке вещей, о предстоящих дождях и холодах, о скуке необремененной каждодневной рутиной жизни вдвоем посреди нигде. я хочу чтоб мама не умерла много лет назад, я хочу чтоб друг вовка не разбился на грузовике в гололед, я хочу чтоб анна викторовна в третьем классе не сказала бы мне "идиот!" при всех. я хочу быть стройным, нетерпеливой стройностью легкого кленового лука с натянутой тетивой, чтоб мои волосы выгорали и светлели по мере того, как лицо покрывается загаром и глаза мои чтоб были цвета горного льда на разломе. я хотел бы более изящные руки, более крепкие зубы, менее сбивчивую речь и голос, голос бы я хотел более низкий и рокочущий. что еще? немножко денег, но это ладно, подождет. а вот прямо в данный момент я хотел бы чтоб меня обняли и не ругали, а во всем мире воцарился бы мир. и еще я хочу есть. пожалуй, я хочу слишком много для одного раза, мне надо выбрать и побыстрей, пока все cущее не обвалилось лепестками гари в пустоту.
я разлепляю подрагивающие губы, как могу складываю их в улыбку и произношу тихо, но уверенно: я хочу, чтоб был мир во всем мире и что-нибудь пожрать, или хотя бы что-то одно, говорю я. и она обмякает и начинает смеяться. с тобой нельзя серьезно, говорит она, а я киваю.

Лох

Feb. 8th, 2011 01:13 pm
boruch: (ложкин жарж)
Это такой человек, которого вечно посещают неосуществимые стремления, в том числе его донимает желание жить "по-умному". Понятие "по-умному" включает в себя кроме прочего "не тратить лишнего", например в гараже не платить механику за заказанную по телефону деталь, а потом за установку, а купить деталь в магазине самому и попытаться установить самому, и лох пытается начать, как ему кажется, с простого.

Наш герой решительным шагом заходит в магазин запчастей и потолкавшись для вида среди стеллажей и полок со всякой блестящей и матовой поебенью, ловит за рукав потного парня в футболке с логотипом заведения. Пойманный парень обычно в такие моменты занят перетаскиванием аккумуляторов и ему конкретно недосуг задумываться о лоховских заботах, тяжело ж шо пиздец. А лох, раскрыв рот, внезапно соображает, что не знает названия детали ни на русском, ни, само собой, на иврите и испуганно мямлит: Ну такая кривая железная хуйня из резины*... потный парень в футболке с логотипом заведения и с аккумулятором на восимьсят ампер в руках на долю секунды задумывается, затем лицо его освещается улыбкой понимания и он радостно сообщает лоху: Аааа, да это ж пиздюлина! Вон у Шмулика спроси." - и убегает счастливый, что за время беседы не уронил этот долбанный аккумулятор и не послал сгоряча клиента нахуй.

Шмулик стоит у стеллажа с неизвестного назначения пластиковыми загогулинами и ведет неспешную беседу с другим клиентом, видно, что они пoнимают друг друга как новобрачные и готовы не расставаться вечно. Лох им сочувствует, но он надеялся, что процесс покупки детали займет пару минут и намерен уже покончить с этим. Тем более теперь он вооружен знанием названия детали на иврите. Он останавливается в некотором приближении от Шмулика c его визави и начинает подавать сигналы всем телом, перемежая их сдавленными звуками. Когда приседания лоха в боковом секторе обзора становятся нестерпимыми, Шмулик складывает пальцы руки в национальный знак "одну секунду!", встряхивает знаком в сторону полюбившегося клиента и обозначает бровями в сторону лоха " ну чего тебе уже?". Гордый и приосанившиqся лох c бывалым видом озвучивает слово "пиздюлина", лишь слегка его переврав и погрузив Шмулика в мгновенную задумчивость.

"Пиздюлина?" - произносит он тягучим от навалившихся мыслей голосом, - "И что за машина?"
"Не уверен, что такая у нас есть," - говорит он, выслушав ответ, что машину зовут Рено, она 1997-го года рождения, цвет белый с искрой. "...но пойдем посмотрим, щас я только закончу тут" и возвращается к клиенту, с которым он так славно до появления Лоха беседовал. Они перешептываются еще секунд двадцать, после чего рассстаются с сожалением, разве что не обняв друг друга на прощанье. Лох чувствует, что оказался здесь не совсем кстати, но с чего-то ж надо начинать жить по-умному.

"Значит, тебе нужна пиздюлина..." - бодрым голосом заговаривает Шмулик. Таким голосом спасатель в голливудском фильме-катастрофе с хорошим концом говорит безумной от ужаса мамаше, передавая ей потерянного пару дней назад младенца: "Решать проблемы - наша работа, мадам!". "Пиздюлина, пиздюлина..." - приговаривает Шмулик, размашисто шагая по лабиринту и бросая влево-вправо беглые взгляды, лох семенит за ним в счастливом предвкушении скорого окончания мытарств. "Пиздюлина!" выкрикивает Шмулик особенно бодро и жестом престидижитатора выдергивает откуда-то запаянный пластиковый контейнер со штукой, ничуть не похожей на то, что лох представлял себе в качестве кривой железной хуйни из резины.

"Нееееее" - тянет он, мотая головой для убедительности и без паузы начинает описывать словами и жестами то, что ему хотелось бы сейчас держать в руках, одновременно уже сожалея, что, кажется, выбрал для начала жизни "по-умному" не очень удачный момент.

"Ааааааа!" - Лицо Шмулика озаряется пониманием - "так бы и сказал. Это ж не пиздюлина, а вовсе хуйбобина!" - и выдергивает маинькую упаковочку с чем-то шевелящимся внутри, уже больше похожим на предполагаемый объект приложения усилий. "Стопиццот денег плати в кассу и забирай, сносу не будет!" - торжествующе шмякает упаковку перед лохом и махнув рукой бай-бай, мол, бейби, устремляется по другим делам.

"Стопиццот денег?" - думает лох, холодея от наползающего ощущения необратимого попадоса. "Ой нет, кажется я не готов." - думает лох, и воровато оглядываясь кормой впред сдает в сторону двери.

"Нет, точно не сегодня!", думает он, оказавшись на улице и ища, где он оставил машину на этой чертовой стонянке. "Не сегодня!" - продолжает он думать, едя по пыльным улицам и притормаживая у знакомого гаража.

"...слушай, Сёма" - начинает он, чувствуя за собой вину сродни той, которую чувствует неверный муж, только что совершивший попытку измены брачному обету. "Заезжай, шо, я посмотру." - хмуро выдает бритый налысо Сёма, вытирая тряпкой руки. Открывает капот, по чем-то там в недрах постукивая, что-то подергивает и что-то нюхает, потом захлопывает капот и говорит: "Там одна поеботина сломалася, так я ее...в-общем в друой раз напомни посмотрэть, шо в тэбя с помпой. Пока, бывай здороу".

"А деньги?" - лепечет лох, не веря, что на сегодня отделался легким испугом и помня. что только что чуть не заплатил стопиццот звонкой монетой в целях экономии. "Та ладна, там и делоу усео на минуту" - машет рукой Сема. Счастливый лох грузит приободренную тушку в авто и едет домой в исправленном автомобиле, радуясь солнышку, прохладному ветерку, своему везению.
И думая, что деньги это всего лишь деньги, они не главное.

Черт с ними.

-----
* - автор этого дивного термина не я, а Док [livejournal.com profile] semiurg. Пост навеян его постом об авторынке в Воронеже.

Лох

Feb. 8th, 2011 01:13 pm
boruch: (ложкин жарж)
Это такой человек, которого вечно посещают неосуществимые стремления, в том числе его донимает желание жить "по-умному". Понятие "по-умному" включает в себя кроме прочего "не тратить лишнего", например в гараже не платить механику за заказанную по телефону деталь, а потом за установку, а купить деталь в магазине самому и попытаться установить самому, и лох пытается начать, как ему кажется, с простого.

Наш герой решительным шагом заходит в магазин запчастей и потолкавшись для вида среди стеллажей и полок со всякой блестящей и матовой поебенью, ловит за рукав потного парня в футболке с логотипом заведения. Пойманный парень обычно в такие моменты занят перетаскиванием аккумуляторов и ему конкретно недосуг задумываться о лоховских заботах, тяжело ж шо пиздец. А лох, раскрыв рот, внезапно соображает, что не знает названия детали ни на русском, ни, само собой, на иврите и испуганно мямлит: Ну такая кривая железная хуйня из резины*... потный парень в футболке с логотипом заведения и с аккумулятором на восимьсят ампер в руках на долю секунды задумывается, затем лицо его освещается улыбкой понимания и он радостно сообщает лоху: Аааа, да это ж пиздюлина! Вон у Шмулика спроси." - и убегает счастливый, что за время беседы не уронил этот долбанный аккумулятор и не послал сгоряча клиента нахуй.

Шмулик стоит у стеллажа с неизвестного назначения пластиковыми загогулинами и ведет неспешную беседу с другим клиентом, видно, что они пoнимают друг друга как новобрачные и готовы не расставаться вечно. Лох им сочувствует, но он надеялся, что процесс покупки детали займет пару минут и намерен уже покончить с этим. Тем более теперь он вооружен знанием названия детали на иврите. Он останавливается в некотором приближении от Шмулика c его визави и начинает подавать сигналы всем телом, перемежая их сдавленными звуками. Когда приседания лоха в боковом секторе обзора становятся нестерпимыми, Шмулик складывает пальцы руки в национальный знак "одну секунду!", встряхивает знаком в сторону полюбившегося клиента и обозначает бровями в сторону лоха " ну чего тебе уже?". Гордый и приосанившиqся лох c бывалым видом озвучивает слово "пиздюлина", лишь слегка его переврав и погрузив Шмулика в мгновенную задумчивость.

"Пиздюлина?" - произносит он тягучим от навалившихся мыслей голосом, - "И что за машина?"
"Не уверен, что такая у нас есть," - говорит он, выслушав ответ, что машину зовут Рено, она 1997-го года рождения, цвет белый с искрой. "...но пойдем посмотрим, щас я только закончу тут" и возвращается к клиенту, с которым он так славно до появления Лоха беседовал. Они перешептываются еще секунд двадцать, после чего рассстаются с сожалением, разве что не обняв друг друга на прощанье. Лох чувствует, что оказался здесь не совсем кстати, но с чего-то ж надо начинать жить по-умному.

"Значит, тебе нужна пиздюлина..." - бодрым голосом заговаривает Шмулик. Таким голосом спасатель в голливудском фильме-катастрофе с хорошим концом говорит безумной от ужаса мамаше, передавая ей потерянного пару дней назад младенца: "Решать проблемы - наша работа, мадам!". "Пиздюлина, пиздюлина..." - приговаривает Шмулик, размашисто шагая по лабиринту и бросая влево-вправо беглые взгляды, лох семенит за ним в счастливом предвкушении скорого окончания мытарств. "Пиздюлина!" выкрикивает Шмулик особенно бодро и жестом престидижитатора выдергивает откуда-то запаянный пластиковый контейнер со штукой, ничуть не похожей на то, что лох представлял себе в качестве кривой железной хуйни из резины.

"Нееееее" - тянет он, мотая головой для убедительности и без паузы начинает описывать словами и жестами то, что ему хотелось бы сейчас держать в руках, одновременно уже сожалея, что, кажется, выбрал для начала жизни "по-умному" не очень удачный момент.

"Ааааааа!" - Лицо Шмулика озаряется пониманием - "так бы и сказал. Это ж не пиздюлина, а вовсе хуйбобина!" - и выдергивает маинькую упаковочку с чем-то шевелящимся внутри, уже больше похожим на предполагаемый объект приложения усилий. "Стопиццот денег плати в кассу и забирай, сносу не будет!" - торжествующе шмякает упаковку перед лохом и махнув рукой бай-бай, мол, бейби, устремляется по другим делам.

"Стопиццот денег?" - думает лох, холодея от наползающего ощущения необратимого попадоса. "Ой нет, кажется я не готов." - думает лох, и воровато оглядываясь кормой впред сдает в сторону двери.

"Нет, точно не сегодня!", думает он, оказавшись на улице и ища, где он оставил машину на этой чертовой стонянке. "Не сегодня!" - продолжает он думать, едя по пыльным улицам и притормаживая у знакомого гаража.

"...слушай, Сёма" - начинает он, чувствуя за собой вину сродни той, которую чувствует неверный муж, только что совершивший попытку измены брачному обету. "Заезжай, шо, я посмотру." - хмуро выдает бритый налысо Сёма, вытирая тряпкой руки. Открывает капот, по чем-то там в недрах постукивая, что-то подергивает и что-то нюхает, потом захлопывает капот и говорит: "Там одна поеботина сломалася, так я ее...в-общем в друой раз напомни посмотрэть, шо в тэбя с помпой. Пока, бывай здороу".

"А деньги?" - лепечет лох, не веря, что на сегодня отделался легким испугом и помня. что только что чуть не заплатил стопиццот звонкой монетой в целях экономии. "Та ладна, там и делоу усео на минуту" - машет рукой Сема. Счастливый лох грузит приободренную тушку в авто и едет домой в исправленном автомобиле, радуясь солнышку, прохладному ветерку, своему везению.
И думая, что деньги это всего лишь деньги, они не главное.

Черт с ними.

-----
* - автор этого дивного термина не я, а Док [livejournal.com profile] semiurg. Пост навеян его постом об авторынке в Воронеже.
boruch: (Default)
А еше у одного человека была курица, несущая золотые яйца. Да, самая настоящая. Ух, он из-за нее натерпелся при народной власти, и в прокуратуру его таскали, и в ОБХСС, но ничего, выходил за недостатком улик каждый раз на волю и потом, напившись на радостях не ходил денек, а то и два другой раз на работу, а гонялся за курицей по всем Поселку с кирпичом или с поленом, глядя по сезону. Погоняется-погоняется, замается, пар от ево валит, жажда у ево, идет к Михалне, та за рубль всегда нальет рабочему человеку, выпьет, закусит чем, или рукавом занюхает и опять погоняется. Ну, а потом что, вечер настанет, сил уже нет гоняться, он плюнет и идет гладить свой рабочий пинжак, чтоб завтра, значить, не тупой деревенщиной выглядеть на остановке троллейбуса, ботинки опять же смажет кремом и щеткой размажет для красоты и прятного запаху. На работе напишет объяснительную и дальше живет, пока опять не арестуют по навету. А чего не зарезал ее, раз так? Не знаем про то, милые.

Курица тоже, отдышится, вернется на двор другой улицей, походит туда-сюда, вроде по делам отлучалась, а теперь надо взглянуть хозяйским оком, не нарушилось ли чего, поклюет, если найдет корму какого и лезет в сарайчик через специальный лаз, высиживать золотое яйцо.

Яйца, я скажу вам, были не то чтоб крупные да блестящие на загляденье, а такие невзрачные, вроде как диетические за восимьсят копеек, но врать не стану, тускло посверкивали, а если этак ногтем подскрести, прям как горлышко у шампанского вина в гастрономе взблескивало. Особенно если на свету.

Между нами-то, продавал он яйца-то потихоньку, кто без греха, так точно не мы. Продавал. Все больше к цыганам ходил, на Выселки, из своих поселковых кто ж купит, милицию боятся, да и денег до получки не бывает ни у кого, что не проели и не стратилось на хозяйство, в гастроном утекло и Михалне за опохмелку, а цыгане конечно много не дадут, хоть и золото, они золото любят, цыгане. Много не дадут, нет, но сколько-то сальных бумажек отслюнят, будь они прокляты. Ему их и хранить страшно и тратить боязно, прошлый раз не упекли - в следующий раз точно отправят в Заполярье, так он с приятелями на чекушки да поллитры те бумажки и сменяет. Да сколько-то Михалне, опохмелиться чтоб. Ну, так оно и шло потихоньку.

Потом времена сменились, не стало никому дела до чужих золотых яиц, казалось бы, начинай жить по новой, но как говорят - не жил хорошо, не хрен и привыкать. Курица в одночасье перестала нестись. Да и то сказать, курочка-то не молоденька была, странно, что вообще столько прожила, другую б раньше зарезали. Только за золотые яйца и жила. Носил он ее к ветеринару, к экстрасенсам возил. И в Город, и подальше, говорят, чуть ли не в Москву ездил. Не помогло ничего. Денег стратил - уйму, да против природы не попрешь. Говорят врачи: ретро...не, репродуктивная функция и руками разводят, мол медицина бессильна. А там туда-сюда Завод закрыли и подался он за малую денежку сторожить склад фирмы "Ряба-Интернейшнл", торгующей, ни за что не угадаете чем. Чем? Точно, куриным мясом. Полагался ему оклад и курьего мяса на обед, сколько съест.

И каждый божий день он себе то жарил ту курятину, то суп с нее варил, то тушил с грибами, то еще чего. Перед обедом наливал себе самогонки из бутылки, спрятанной за ящиком с метлами и бормотал что-то невнятное, необыкновенно быстро, вроде "тройка-семерка-туз", а может просто ругался матерно на дурную домашнюю птицу, что всю жизнь от нее одно расстройство. Но мы того в точности не знаем и лишнего греха на душу брать не станем. И без того, боимся, ой, поведет ли нас святой Петр лугами росными зелеными под цветущими пряными кущами в раю небесном? Большой грех - злословие.
boruch: (Default)
А еше у одного человека была курица, несущая золотые яйца. Да, самая настоящая. Ух, он из-за нее натерпелся при народной власти, и в прокуратуру его таскали, и в ОБХСС, но ничего, выходил за недостатком улик каждый раз на волю и потом, напившись на радостях не ходил денек, а то и два другой раз на работу, а гонялся за курицей по всем Поселку с кирпичом или с поленом, глядя по сезону. Погоняется-погоняется, замается, пар от ево валит, жажда у ево, идет к Михалне, та за рубль всегда нальет рабочему человеку, выпьет, закусит чем, или рукавом занюхает и опять погоняется. Ну, а потом что, вечер настанет, сил уже нет гоняться, он плюнет и идет гладить свой рабочий пинжак, чтоб завтра, значить, не тупой деревенщиной выглядеть на остановке троллейбуса, ботинки опять же смажет кремом и щеткой размажет для красоты и прятного запаху. На работе напишет объяснительную и дальше живет, пока опять не арестуют по навету. А чего не зарезал ее, раз так? Не знаем про то, милые.

Курица тоже, отдышится, вернется на двор другой улицей, походит туда-сюда, вроде по делам отлучалась, а теперь надо взглянуть хозяйским оком, не нарушилось ли чего, поклюет, если найдет корму какого и лезет в сарайчик через специальный лаз, высиживать золотое яйцо.

Яйца, я скажу вам, были не то чтоб крупные да блестящие на загляденье, а такие невзрачные, вроде как диетические за восимьсят копеек, но врать не стану, тускло посверкивали, а если этак ногтем подскрести, прям как горлышко у шампанского вина в гастрономе взблескивало. Особенно если на свету.

Между нами-то, продавал он яйца-то потихоньку, кто без греха, так точно не мы. Продавал. Все больше к цыганам ходил, на Выселки, из своих поселковых кто ж купит, милицию боятся, да и денег до получки не бывает ни у кого, что не проели и не стратилось на хозяйство, в гастроном утекло и Михалне за опохмелку, а цыгане конечно много не дадут, хоть и золото, они золото любят, цыгане. Много не дадут, нет, но сколько-то сальных бумажек отслюнят, будь они прокляты. Ему их и хранить страшно и тратить боязно, прошлый раз не упекли - в следующий раз точно отправят в Заполярье, так он с приятелями на чекушки да поллитры те бумажки и сменяет. Да сколько-то Михалне, опохмелиться чтоб. Ну, так оно и шло потихоньку.

Потом времена сменились, не стало никому дела до чужих золотых яиц, казалось бы, начинай жить по новой, но как говорят - не жил хорошо, не хрен и привыкать. Курица в одночасье перестала нестись. Да и то сказать, курочка-то не молоденька была, странно, что вообще столько прожила, другую б раньше зарезали. Только за золотые яйца и жила. Носил он ее к ветеринару, к экстрасенсам возил. И в Город, и подальше, говорят, чуть ли не в Москву ездил. Не помогло ничего. Денег стратил - уйму, да против природы не попрешь. Говорят врачи: ретро...не, репродуктивная функция и руками разводят, мол медицина бессильна. А там туда-сюда Завод закрыли и подался он за малую денежку сторожить склад фирмы "Ряба-Интернейшнл", торгующей, ни за что не угадаете чем. Чем? Точно, куриным мясом. Полагался ему оклад и курьего мяса на обед, сколько съест.

И каждый божий день он себе то жарил ту курятину, то суп с нее варил, то тушил с грибами, то еще чего. Перед обедом наливал себе самогонки из бутылки, спрятанной за ящиком с метлами и бормотал что-то невнятное, необыкновенно быстро, вроде "тройка-семерка-туз", а может просто ругался матерно на дурную домашнюю птицу, что всю жизнь от нее одно расстройство. Но мы того в точности не знаем и лишнего греха на душу брать не станем. И без того, боимся, ой, поведет ли нас святой Петр лугами росными зелеными под цветущими пряными кущами в раю небесном? Большой грех - злословие.
boruch: (Default)
У Малатова про собачку-недомерка, а я тоже вспомнил одну собакину историю.

Приятель мой Ленька в свое время развелся из-за большой любви и женился на Ленке, женщине со стальными яйцами, тремя детьми и йоркширским терьером в хозяйстве. В принципе, Ленька очень домашний и по хозяйству человек, ему очень важно, чтоб в дому все работало как надо. Покрутив носом и оглядевшись, Ленька в практически безупречном ленкином доме обнаружил в домашнем хозяйстве два серьезных упущения: дети питаются в-основном размороженными пельменями, а полукилограммовый йоркшир не знает элементарных команд и оправляется за креслом в гостиной.

Ну с дитями-то было просто. Они быстро почувствоали разницу между прежней незамысловатой кормежкой и ленькиными борщами, харчо, пловами, супами из потрошков с пирожками и прочими котлетами и тефтелями, а средний ленкин отпрыск Макс оказался даже вполне способным и заинтересованным помощником по кухне, так что дело с кормлением трех пацанов спорилось на загляденье. Ленька даже научил их почти всегда мыть за собой посуду.

С избалованным йоркширом было сложней. Не то чтоб сильные неудобства представляли собой его выделения в виде микроскопического комочка кала и пары капель мочи, но! Собаке! Оправляться в доме! Табу! И никаких! Так думал многолетний собачник Ленька и взялся за невозможное. Ленька с трудом научил животное команде "лежать!", и то, промеж себя подозревал, что трусливый песик просто падает на живот от испуга, услышав ленькин зычный голос. При команде "гулять!", это произведение искусства селекционеров насмерть забивалось под какую-нибудь невысокую мебель, расклинивалось там и невозможно было выманить его оттуда ни посулами ни угрозами. Лишь изредка, удавалось его приманить сладким голосом и цапнув под мышку вынести прогуляться во внутрениий дворик дома.

Прогулка происходила так: Ленька открывал входную дверь, делал шаг вперед и совершал собакой движение, напоминающее посыл кегельбанного шара по дорожке, напутствуемого словами "давай-ка пописаем". В отличии от кегельбанного шара, йоркшир не укатывался в дальний угол дворика, а замедлял движение, а потом скоренько возвращался обратно и прижимался к ногам, поглядывая в доброе ленькино лицо(Ленька смахивает на Брюса Виллиса вообще-то, только ростом невысок) и двигая бровями в смысле: вот и все, вот и пойдем домой. Так они гуляли примерно с полгода, воспитание пса заткнулось на мертвой точке, но Ленька не намерен был уступать "этому блядскому комку шерсти".

Все изменилось совершенно случайно.

Мне как-то надо было что-то у Леньки забрать после ночной смены и я поднялся вместе с Ленькой в квартиру, Ленька поймал собачека и пошел вместе со мной вниз, гулять его. Открыв дверь и запустив пса по привычной траектории, Ленька уже приготовился к его быстрому возвращению (надо сказать, пес натренировался, по словам Леньки, возвращаться в исходную точку за секунду, не более), но йоркшир отчего-то не торопился назад. Скорей всего он страшно боялся здоровенного бородатого незнакомца рядом с Ленькой. Он совершал круговые движения, короткие пробежки туда-сюда, а потом остановился, поднял ножку и произвел нечто, что с некоторым приближением можно было б назвать струйкой.

Ликованию Леньки не было предела. Потом-то, спустя какое-то время, он забил на йоркширову оправку за креслом, нашлись в хозяйстве молодоженов еще какие-то дыры для срочного латания, но тот триумф дрессировщика Ленька не мог забыть пару лет и неизменно при воспоминании о нем приходил в доброе расположение духа.

Ленька и Ленка по-прежнему живут вместе. Мальцы, включая младшего, выросли в здоровенных парней, йоркшир уже старенький и ему разрешается все. Как и раньше.

Ленька вполне счастлив. А это, я считаю, главное.
boruch: (Default)
У Малатова про собачку-недомерка, а я тоже вспомнил одну собакину историю.

Приятель мой Ленька в свое время развелся из-за большой любви и женился на Ленке, женщине со стальными яйцами, тремя детьми и йоркширским терьером в хозяйстве. В принципе, Ленька очень домашний и по хозяйству человек, ему очень важно, чтоб в дому все работало как надо. Покрутив носом и оглядевшись, Ленька в практически безупречном ленкином доме обнаружил в домашнем хозяйстве два серьезных упущения: дети питаются в-основном размороженными пельменями, а полукилограммовый йоркшир не знает элементарных команд и оправляется за креслом в гостиной.

Ну с дитями-то было просто. Они быстро почувствоали разницу между прежней незамысловатой кормежкой и ленькиными борщами, харчо, пловами, супами из потрошков с пирожками и прочими котлетами и тефтелями, а средний ленкин отпрыск Макс оказался даже вполне способным и заинтересованным помощником по кухне, так что дело с кормлением трех пацанов спорилось на загляденье. Ленька даже научил их почти всегда мыть за собой посуду.

С избалованным йоркширом было сложней. Не то чтоб сильные неудобства представляли собой его выделения в виде микроскопического комочка кала и пары капель мочи, но! Собаке! Оправляться в доме! Табу! И никаких! Так думал многолетний собачник Ленька и взялся за невозможное. Ленька с трудом научил животное команде "лежать!", и то, промеж себя подозревал, что трусливый песик просто падает на живот от испуга, услышав ленькин зычный голос. При команде "гулять!", это произведение искусства селекционеров насмерть забивалось под какую-нибудь невысокую мебель, расклинивалось там и невозможно было выманить его оттуда ни посулами ни угрозами. Лишь изредка, удавалось его приманить сладким голосом и цапнув под мышку вынести прогуляться во внутрениий дворик дома.

Прогулка происходила так: Ленька открывал входную дверь, делал шаг вперед и совершал собакой движение, напоминающее посыл кегельбанного шара по дорожке, напутствуемого словами "давай-ка пописаем". В отличии от кегельбанного шара, йоркшир не укатывался в дальний угол дворика, а замедлял движение, а потом скоренько возвращался обратно и прижимался к ногам, поглядывая в доброе ленькино лицо(Ленька смахивает на Брюса Виллиса вообще-то, только ростом невысок) и двигая бровями в смысле: вот и все, вот и пойдем домой. Так они гуляли примерно с полгода, воспитание пса заткнулось на мертвой точке, но Ленька не намерен был уступать "этому блядскому комку шерсти".

Все изменилось совершенно случайно.

Мне как-то надо было что-то у Леньки забрать после ночной смены и я поднялся вместе с Ленькой в квартиру, Ленька поймал собачека и пошел вместе со мной вниз, гулять его. Открыв дверь и запустив пса по привычной траектории, Ленька уже приготовился к его быстрому возвращению (надо сказать, пес натренировался, по словам Леньки, возвращаться в исходную точку за секунду, не более), но йоркшир отчего-то не торопился назад. Скорей всего он страшно боялся здоровенного бородатого незнакомца рядом с Ленькой. Он совершал круговые движения, короткие пробежки туда-сюда, а потом остановился, поднял ножку и произвел нечто, что с некоторым приближением можно было б назвать струйкой.

Ликованию Леньки не было предела. Потом-то, спустя какое-то время, он забил на йоркширову оправку за креслом, нашлись в хозяйстве молодоженов еще какие-то дыры для срочного латания, но тот триумф дрессировщика Ленька не мог забыть пару лет и неизменно при воспоминании о нем приходил в доброе расположение духа.

Ленька и Ленка по-прежнему живут вместе. Мальцы, включая младшего, выросли в здоровенных парней, йоркшир уже старенький и ему разрешается все. Как и раньше.

Ленька вполне счастлив. А это, я считаю, главное.
boruch: (Default)
Тогда, в семидесятые годы прошлого века, было много зимних экскурсий для школьников.

Не знаю, кто придумал собирать ободранные и плохо отапливаемые вагоны в составы, грузить в них огромные табуны разновозрастных школьников  и отправлять во внеграфиковые поездки по странным маршрутам, надеюсь ему это зачтется, когда он предстанет перед Всевышним.  Объяснение характерных особенностей движения поезда вне графика, следующего по маршруту например Воронеж-Минск-Брест-Вильнюс-Рига заняло б слишком много места, поэтому ограничимся сообщением, что такой поезд движется рывками, подолгу стоит в неожиданных местах, сортир, и так-то небезупречный, во время этих стоянок наглухо закрыт, буфет не работает, что называется ни пожрать-ни....в-общем, школьникам потом обычно есть, что вспомнить. Иногда маршруты внеграфиковых поездов пересекаются  и происходят странные встречи.

Они встретились на какой-то станции в Брянской области, позже ни он ни она не могли вспомнить ее название. Не то Голодуны, не то Пожарище, черт его знает, не хочу врать. Станция была из крупных в тех местах, с вокзалом, идти туда с запасных путей, где дремали, вяло перетопываясь и выдыхая облачка пара их поезда было близко, всего минут пять-семь, оскользаясь на смерзшейся щебенке и погромыхивая мелочью в карманах. Зато внутри станции был настоящий рай. Там было тепло от огромной чугунной печи с колоннами и завитушками, светло от здоровенной люстры с висячими стеклянными гирляндами, даже чисто. И работал станционный буфет.

Женщина в красном платке с искрой бодро и без обычной для буфетчиц ненависти торговала подсохшими пирожками с мясом неизвестных животных, каменными коржиками, конфетами в разноцветных обертках, бочковым чаем доброй выдержки и лимонадом в бутылках. Школьники отдышавшись от мороза, по свойственной детям логике, скупали лимонад,  как мыло перед войной, с давкой перед прилавком и страхом, что на всех не хватит.  Если б не надпись на этикетке "Дюшес", вам бы никогда не догадаться, из какой фруктовой ессенции  произвели тот лимонад, да школьников это и не интересовало, они все равно не знали, что такое дюшес. Главное, лимонад был сладкий, шипучий и очень липкий, если его пролить.

Ой, сказала она, с разбегу налетев на него. Простите, сказала она и покраснела. Прости, сказал он. -Те, добавил он. И тоже покраснел. Люди четырнадцати-пятнадцати лет в те времена краснели, столкнувшись с людьми такого же возраста противоположного пола. Даже со знакомыми людьми противоположного пола столкнувшись на уроках физкультуры, чего уж говорить о столкновении с незнакомцем в невесть какой дали от дома. 

И между ними возникла тайна. Людям четырнадцати-пятнадцати лет в те времена немного было надо для возникновения между ними тайны. Буквально через пять минут после столкновения ей казалось, что она под низко надвинутой пятнистой кроличьей шапкой хорошо разглядела его дивные черные глаза с пушистыми ресницами, а ему казалось, что он почувствовал предплечьем прикосновение упругой ее маленькой груди, не помешали ни пальто, ни два свитера под пальто. Он был уверен, что она блондинка, хотя отчего, не смог бы сказать, на ней была плотно сидящая пегая цигейковая шапка с завязками. 

Они никогда больше не встретились.  Не могу сказать с точностью, вспоминали ли они позже о том столкновении, или нет, но отчего-то я уверен что вспоминали. Может быть, оттого, что сам был когда-то человеком их тогдашнего возраста, не обремененным чрезмерным опытом контактов с противоположным полом.

Они жили долго, счастливо, имели детей и он успел даже увидеть внуков. Они умерли в один день. Она в Пензе, он - в Чикаго. Она от инфаркта, дожидаясь очереди в поликлинике, куда зашла по пустяковому поводу. Он в кегельбане, отмечая день рождения приятеля, от инсульта. И в Пензе и в Чикаго был безоблачный апрельский день, щебетали птицы, автомобили гудели клаксонами, позванивали трамваи и деревья были в изумрудной листве.

Не знаю, пронеслись ли в последнее мгновение перед их глазами все их жизни и отдельным эпизодом то столкновение на занесенной снегами станции с утраченным названием, но отчего-то хотелось бы, чтоб да.
boruch: (Default)
Тогда, в семидесятые годы прошлого века, было много зимних экскурсий для школьников.

Не знаю, кто придумал собирать ободранные и плохо отапливаемые вагоны в составы, грузить в них огромные табуны разновозрастных школьников  и отправлять во внеграфиковые поездки по странным маршрутам, надеюсь ему это зачтется, когда он предстанет перед Всевышним.  Объяснение характерных особенностей движения поезда вне графика, следующего по маршруту например Воронеж-Минск-Брест-Вильнюс-Рига заняло б слишком много места, поэтому ограничимся сообщением, что такой поезд движется рывками, подолгу стоит в неожиданных местах, сортир, и так-то небезупречный, во время этих стоянок наглухо закрыт, буфет не работает, что называется ни пожрать-ни....в-общем, школьникам потом обычно есть, что вспомнить. Иногда маршруты внеграфиковых поездов пересекаются  и происходят странные встречи.

Они встретились на какой-то станции в Брянской области, позже ни он ни она не могли вспомнить ее название. Не то Голодуны, не то Пожарище, черт его знает, не хочу врать. Станция была из крупных в тех местах, с вокзалом, идти туда с запасных путей, где дремали, вяло перетопываясь и выдыхая облачка пара их поезда было близко, всего минут пять-семь, оскользаясь на смерзшейся щебенке и погромыхивая мелочью в карманах. Зато внутри станции был настоящий рай. Там было тепло от огромной чугунной печи с колоннами и завитушками, светло от здоровенной люстры с висячими стеклянными гирляндами, даже чисто. И работал станционный буфет.

Женщина в красном платке с искрой бодро и без обычной для буфетчиц ненависти торговала подсохшими пирожками с мясом неизвестных животных, каменными коржиками, конфетами в разноцветных обертках, бочковым чаем доброй выдержки и лимонадом в бутылках. Школьники отдышавшись от мороза, по свойственной детям логике, скупали лимонад,  как мыло перед войной, с давкой перед прилавком и страхом, что на всех не хватит.  Если б не надпись на этикетке "Дюшес", вам бы никогда не догадаться, из какой фруктовой ессенции  произвели тот лимонад, да школьников это и не интересовало, они все равно не знали, что такое дюшес. Главное, лимонад был сладкий, шипучий и очень липкий, если его пролить.

Ой, сказала она, с разбегу налетев на него. Простите, сказала она и покраснела. Прости, сказал он. -Те, добавил он. И тоже покраснел. Люди четырнадцати-пятнадцати лет в те времена краснели, столкнувшись с людьми такого же возраста противоположного пола. Даже со знакомыми людьми противоположного пола столкнувшись на уроках физкультуры, чего уж говорить о столкновении с незнакомцем в невесть какой дали от дома. 

И между ними возникла тайна. Людям четырнадцати-пятнадцати лет в те времена немного было надо для возникновения между ними тайны. Буквально через пять минут после столкновения ей казалось, что она под низко надвинутой пятнистой кроличьей шапкой хорошо разглядела его дивные черные глаза с пушистыми ресницами, а ему казалось, что он почувствовал предплечьем прикосновение упругой ее маленькой груди, не помешали ни пальто, ни два свитера под пальто. Он был уверен, что она блондинка, хотя отчего, не смог бы сказать, на ней была плотно сидящая пегая цигейковая шапка с завязками. 

Они никогда больше не встретились.  Не могу сказать с точностью, вспоминали ли они позже о том столкновении, или нет, но отчего-то я уверен что вспоминали. Может быть, оттого, что сам был когда-то человеком их тогдашнего возраста, не обремененным чрезмерным опытом контактов с противоположным полом.

Они жили долго, счастливо, имели детей и он успел даже увидеть внуков. Они умерли в один день. Она в Пензе, он - в Чикаго. Она от инфаркта, дожидаясь очереди в поликлинике, куда зашла по пустяковому поводу. Он в кегельбане, отмечая день рождения приятеля, от инсульта. И в Пензе и в Чикаго был безоблачный апрельский день, щебетали птицы, автомобили гудели клаксонами, позванивали трамваи и деревья были в изумрудной листве.

Не знаю, пронеслись ли в последнее мгновение перед их глазами все их жизни и отдельным эпизодом то столкновение на занесенной снегами станции с утраченным названием, но отчего-то хотелось бы, чтоб да.
boruch: (Default)
Стрепетов проснулся от непонятных ощущений в спине. Не то зудело мажду лопаток, не то отлежал, да пожалуй какое-то онемение, черт, надо б сменить матрас. Поерзав и прислушавшись к ощущениям он подумал, что пора б уж вставать, раз проснулся. Сын где-то шляется, дочь в школе, жена уже ушла на работу. Свобода.

Почесав волосатый живот, приподнялся на локтях и скинув ноги прямо в тапочки, слез с кровати. Зудение не прекращалось, но стало как-то менее ощутимо. Отлежал, подумал Стрепетов. Сделав пару приседаний и несколько глубоких вдохов, Стрепетов решил, что с зарядкой покончено и поплелся в ванную. Там, чистя зубы, он сделал на всякий случай попытку взглянуть, что на спине не так. Маленькое зеркало ничего интересного не показало, Стерепетов напоследок оглядел в зеркале, что возможно, и подумав "никто не молодеет" пошлепал в гостиную.

Рухнул на диван и включив пультом телевизор, прислонился к спинке и в спине что-то напомнило о себе, шевельнувшись. Вот черт, все ж что-то не так, подумал Стрепетов и двинулся в коридор к большому зеркалу, укрепленному на входной к двери. Повернувшись спиной и вывернув шею, он долго вглядывался в изображение, кажется у него какие-то уплотнения на лопатках. Сделал попытку ощупать, ничего не добился, предполагаемые уплотнения находилсь в "мертвой зоне", рука до них не доставала. Самую малость, но все же не доставала.

Чертыхнувшись, Стрепетов вернулся в спальню и оттуда набрал телефон знакомого доктора, договорились на среду.


В среду, уже несколько обеспокоенный непрекращающимися неприятными ощущениями и ростом уплотнений на спине, Стрепетов явился в приемную доктора, отсидел положенное и зашел. Доктор, по имени Славик, предложил снять рубашку, повернул Стрепетова к свету, снял очки для верности и нырнув головой наподобие грифа, приник взглядом к стрепетовской спине. Помолчав секунд десять он выпрямился, произнес "да-с" и предоложил стрепетову одеваться, а сам уселся за стол.

Стрепетов оделся, присел на краешек гостевого стула и преувеличенно бодро спросил: ну, что там? ожидая ответа: "да так, пустяки" и одновременно внутренне подрагивая от возможного "рак у тебя, милый!"

Славик, пожевав губами и постучав пальцами по столешнице обозначил воздевание пальца к небу и ответил как-то даже равнодушно: Ты не поверишь, но кажется, у тебя там растут крылья.

Стрепетов сделал секундную паузу на осмысление диагноза и расхохотался, пристукивая ладонями по коленкам, пока его не остановила короткая судорога. Да, именно в спине, между лопатками, примерно посередине.

- И что ж мне? - тихо спросил Стрепетов. По щеке его катилась уцелевшая от недавнего приступа веселья слеза.
- Не знаю, - пожал плечами доктор Славик, - наверное продолжать с этим жить.

По дороге домой Стрепетов размышлял о природе мутаций в окружающем мире. На миг мелькнула мысль, "хорошо, что не рак", обжегши мгновенной же радостью, но потом размышления превратились скорей в тяжелые, чем радостные.

Крылья да. Как птица для полета. Икар. Ариэль. Глазков в роли летающего мужика в старом фильме. Летать. Летать! Парить над землей, дыша небом.

Черт, как невовремя все. Эти крылья. Что скажет жена? С деньгами туго, чтоб не сказать плохо, сын толком не работает, дочь толком не учится, в доме ремонт, машина не вылезает из мастерских. Лишний вес, наступающая гипертония, потенция колеблется от точки кипения к точке замерзания и обратно. Елки-палки, ему почти пятьдесят лет, на кой ему крылья? Зачем ему летать? А главное: куда ему лететь?


На этом вопросе Стрепетов отчего-то успокоился, подумав: найдется куда, было б на чем. А жена поймет. Всегда она его понимала и теперь поймет. А удивлял он ее, бывало и посильней.

Мысль о жене окончательно успокоила. Стрепетов ехал в пятом автобусе, глядел на людей за окном, на рекламные щиты и защигающиеся в окнах огни, задремывал и задремывая, взмывал на некрепких пока и непривычных еще к полету крыльях с восторгом и ужасом в синее небо с белыми облаками. А жена с земли махала ему рукой и смеялась, юная и прекрасная как всегда.
boruch: (Default)
Стрепетов проснулся от непонятных ощущений в спине. Не то зудело мажду лопаток, не то отлежал, да пожалуй какое-то онемение, черт, надо б сменить матрас. Поерзав и прислушавшись к ощущениям он подумал, что пора б уж вставать, раз проснулся. Сын где-то шляется, дочь в школе, жена уже ушла на работу. Свобода.

Почесав волосатый живот, приподнялся на локтях и скинув ноги прямо в тапочки, слез с кровати. Зудение не прекращалось, но стало как-то менее ощутимо. Отлежал, подумал Стрепетов. Сделав пару приседаний и несколько глубоких вдохов, Стрепетов решил, что с зарядкой покончено и поплелся в ванную. Там, чистя зубы, он сделал на всякий случай попытку взглянуть, что на спине не так. Маленькое зеркало ничего интересного не показало, Стерепетов напоследок оглядел в зеркале, что возможно, и подумав "никто не молодеет" пошлепал в гостиную.

Рухнул на диван и включив пультом телевизор, прислонился к спинке и в спине что-то напомнило о себе, шевельнувшись. Вот черт, все ж что-то не так, подумал Стрепетов и двинулся в коридор к большому зеркалу, укрепленному на входной к двери. Повернувшись спиной и вывернув шею, он долго вглядывался в изображение, кажется у него какие-то уплотнения на лопатках. Сделал попытку ощупать, ничего не добился, предполагаемые уплотнения находилсь в "мертвой зоне", рука до них не доставала. Самую малость, но все же не доставала.

Чертыхнувшись, Стрепетов вернулся в спальню и оттуда набрал телефон знакомого доктора, договорились на среду.


В среду, уже несколько обеспокоенный непрекращающимися неприятными ощущениями и ростом уплотнений на спине, Стрепетов явился в приемную доктора, отсидел положенное и зашел. Доктор, по имени Славик, предложил снять рубашку, повернул Стрепетова к свету, снял очки для верности и нырнув головой наподобие грифа, приник взглядом к стрепетовской спине. Помолчав секунд десять он выпрямился, произнес "да-с" и предоложил стрепетову одеваться, а сам уселся за стол.

Стрепетов оделся, присел на краешек гостевого стула и преувеличенно бодро спросил: ну, что там? ожидая ответа: "да так, пустяки" и одновременно внутренне подрагивая от возможного "рак у тебя, милый!"

Славик, пожевав губами и постучав пальцами по столешнице обозначил воздевание пальца к небу и ответил как-то даже равнодушно: Ты не поверишь, но кажется, у тебя там растут крылья.

Стрепетов сделал секундную паузу на осмысление диагноза и расхохотался, пристукивая ладонями по коленкам, пока его не остановила короткая судорога. Да, именно в спине, между лопатками, примерно посередине.

- И что ж мне? - тихо спросил Стрепетов. По щеке его катилась уцелевшая от недавнего приступа веселья слеза.
- Не знаю, - пожал плечами доктор Славик, - наверное продолжать с этим жить.

По дороге домой Стрепетов размышлял о природе мутаций в окружающем мире. На миг мелькнула мысль, "хорошо, что не рак", обжегши мгновенной же радостью, но потом размышления превратились скорей в тяжелые, чем радостные.

Крылья да. Как птица для полета. Икар. Ариэль. Глазков в роли летающего мужика в старом фильме. Летать. Летать! Парить над землей, дыша небом.

Черт, как невовремя все. Эти крылья. Что скажет жена? С деньгами туго, чтоб не сказать плохо, сын толком не работает, дочь толком не учится, в доме ремонт, машина не вылезает из мастерских. Лишний вес, наступающая гипертония, потенция колеблется от точки кипения к точке замерзания и обратно. Елки-палки, ему почти пятьдесят лет, на кой ему крылья? Зачем ему летать? А главное: куда ему лететь?


На этом вопросе Стрепетов отчего-то успокоился, подумав: найдется куда, было б на чем. А жена поймет. Всегда она его понимала и теперь поймет. А удивлял он ее, бывало и посильней.

Мысль о жене окончательно успокоила. Стрепетов ехал в пятом автобусе, глядел на людей за окном, на рекламные щиты и защигающиеся в окнах огни, задремывал и задремывая, взмывал на некрепких пока и непривычных еще к полету крыльях с восторгом и ужасом в синее небо с белыми облаками. А жена с земли махала ему рукой и смеялась, юная и прекрасная как всегда.
boruch: (Default)
Когда Олхе Клешня вернулся домой с Той Войны и прислонил пику к столбу коровьего навеса, он застал дома только младшую дочь, теперь пятилетнюю. Она сидела на дощатом полу в пятне света от плохо заделанной прорехи в крыше и играла сучками и тряпочками.

Дочь серьезно посмотрела на Олхе и серьезно сказала:
- Ну, наконец-то, заждались мы.
Олхе обвел взглядом дом и то, что он увидел так его проняло, что он сел рядом с младшей на пол, обнял ее и заплакал.

А когда перестал плакать, он, не развязав дорожного солдатского мешка, снял казенный плащ, аккуратно повесил его на ржавый гвоздик рядом с входной дверью, надел на соломенные патлы старую шляпу и вышел через заднюю дверь к полям, искать там Игну и старшего мальчика.

Нашел он их легко. В полях из-за войны немного народу, кто стар, кто мал, кто болен, Игна и старший чуть ли не в одиночестве споро махали тяпками на их наделе, Олхе посмотрел в их сторону, придерживая шляпу от ветра, потом приблизился почти бесшумно и сказал:
- Давай что ли помогу, хозяйка - и перехватил у Игны тяпку уверенным движением.
Та охнула, хотела что-то сказать, но Олхе успел вставить первым:
- Спорим, за час доберусь до вон того камня?
И Игна, его Игна, младшая дочь Бородатого Эйда, передумала говорить, передумала бессильно опускаться на влажную землю, передумала плакать и обнимать мужа. Она засмеялась и сказала:
- Спорим, не доберешься?

И они засмеялись. Это была их давняя игра, они всегда спорили, с детства отчаянные спорщики, они бились об заклад по любому поводу, просто так, из любви к спору, к соревнованию, кто из них сегодня, сейчас, более быстрый, более умелый, больше любит другого и больше готов сделать для него и их детей.

Олхе еще раз посмотрел на поле, на котором сорняков росло куда больше, чем репы и картошки, кукуруза совсем что-то захирела, а ячмень был редкий и невысокий, усмехнулся и произнес:
- Может и не доберусь.

Подумал немного, прищурился и сказал:
- Спорим, я тебе заделаю третьего?

И тут они оба разразились неудержимым хохотом. Стояли посреди их поля под бескрайним небом Озерного края и смеялись как подростки, прогулявшие школу и удачно незамеченные ни учителем ни старостой. Старший их сын недоуменно переводил взгляд с одного родителя на другого, не совсем понимая, что их так развеселило и думая про себя горькую думу, что раз отец вернулся, осенью, кажется, придется ему опять пойти в школу, а там-то чего хорошего, скукота.

Но пока время еще есть, впереди лето. Они с отцом починят лодку, будут ловить рыбу, много сильной и блескучей озерной рыбы, возить ее в город продавать на базаре, покупать всем обновки и ему с сестрой красные городские леденцы, по дороге разговаривать обо всем на свете, с матерью так не поговоришь, да и с приятелями.

Нет, все-таки неплохо, когда отец возвращается с войны, они заготовят много дров и починят крышу. А школа еще нескоро.
boruch: (Default)
Когда Олхе Клешня вернулся домой с Той Войны и прислонил пику к столбу коровьего навеса, он застал дома только младшую дочь, теперь пятилетнюю. Она сидела на дощатом полу в пятне света от плохо заделанной прорехи в крыше и играла сучками и тряпочками.

Дочь серьезно посмотрела на Олхе и серьезно сказала:
- Ну, наконец-то, заждались мы.
Олхе обвел взглядом дом и то, что он увидел так его проняло, что он сел рядом с младшей на пол, обнял ее и заплакал.

А когда перестал плакать, он, не развязав дорожного солдатского мешка, снял казенный плащ, аккуратно повесил его на ржавый гвоздик рядом с входной дверью, надел на соломенные патлы старую шляпу и вышел через заднюю дверь к полям, искать там Игну и старшего мальчика.

Нашел он их легко. В полях из-за войны немного народу, кто стар, кто мал, кто болен, Игна и старший чуть ли не в одиночестве споро махали тяпками на их наделе, Олхе посмотрел в их сторону, придерживая шляпу от ветра, потом приблизился почти бесшумно и сказал:
- Давай что ли помогу, хозяйка - и перехватил у Игны тяпку уверенным движением.
Та охнула, хотела что-то сказать, но Олхе успел вставить первым:
- Спорим, за час доберусь до вон того камня?
И Игна, его Игна, младшая дочь Бородатого Эйда, передумала говорить, передумала бессильно опускаться на влажную землю, передумала плакать и обнимать мужа. Она засмеялась и сказала:
- Спорим, не доберешься?

И они засмеялись. Это была их давняя игра, они всегда спорили, с детства отчаянные спорщики, они бились об заклад по любому поводу, просто так, из любви к спору, к соревнованию, кто из них сегодня, сейчас, более быстрый, более умелый, больше любит другого и больше готов сделать для него и их детей.

Олхе еще раз посмотрел на поле, на котором сорняков росло куда больше, чем репы и картошки, кукуруза совсем что-то захирела, а ячмень был редкий и невысокий, усмехнулся и произнес:
- Может и не доберусь.

Подумал немного, прищурился и сказал:
- Спорим, я тебе заделаю третьего?

И тут они оба разразились неудержимым хохотом. Стояли посреди их поля под бескрайним небом Озерного края и смеялись как подростки, прогулявшие школу и удачно незамеченные ни учителем ни старостой. Старший их сын недоуменно переводил взгляд с одного родителя на другого, не совсем понимая, что их так развеселило и думая про себя горькую думу, что раз отец вернулся, осенью, кажется, придется ему опять пойти в школу, а там-то чего хорошего, скукота.

Но пока время еще есть, впереди лето. Они с отцом починят лодку, будут ловить рыбу, много сильной и блескучей озерной рыбы, возить ее в город продавать на базаре, покупать всем обновки и ему с сестрой красные городские леденцы, по дороге разговаривать обо всем на свете, с матерью так не поговоришь, да и с приятелями.

Нет, все-таки неплохо, когда отец возвращается с войны, они заготовят много дров и починят крышу. А школа еще нескоро.
boruch: (Default)
Преподаватель начертательной геометрии и черчения, доцент Виталий Ильич Петляков начинал знакомство со студентами фразой: Моя фамилия происходит от слова "петля", но при должном прилежании экзамен не должен вас пугать. Уютный, грушеобразный средних лет человек, неизменно в строгом костюме с неброским галстуком, говоривший с неуловимым дефектом речи, скорей с таким непривычным своеобразием интонирования.

Как многие преподаватели, Петляков малость привирал, но привирал как бы в "нашу" сторону, экзамен у него не пугал никого, даже самых неприлежных. Человеком Петляков был беззлобным, прекрасно видел, что мы скорей всего последнее поколение студентов, всерьез относящихся к разрезам и секущим плоскостям и уж мы точно последнее поколение студентов, которым умение эти разрезы с помщью тех плоскостей строить понадобится в будущей инженерной практике. Он был святой.

Мы его любили, старались не подводить и старательно пыхтели над ватманами с изображениями прямых и загогулин, с пометками из латинских заглавных и строчных букв со штрихами, двойными штрихами и звездочками, напоминавшими чертежи старинных парусников, или мореходных карт своим изяществом и тайною осмысленностью каждой черты.

Не стану врать, что результаты наших бессонных трудов мы приносили всегда вовремя. Пунктуальных студентов тогда еще не изобрели, не знаю, что изменилось в этом смысле в теперешнее время. Некоторые, как вот ваш покорный слуга, приносили эту красоту в последний день последнего окончательного срока и, как правило, приносили не все, а часть - клялись всем святым принести на экзамен, честно глядя в армянские черные глаза Петлякова и он, как бы раздумывая некоторое время, верить ли, некоторое время сосредоточенно мелко водил перьевой ручкой над нужной строкой в зачетке и наконец, со вздохом каллиграфически выводил "Зачтено. Петля". Я ж говорю, он был святой, обманывать Петлякова считалось неприличным, все знали, что он поставит тройку в любом случае.

Не таков был завкафедрой Сабанеев. Семен Валентинович Сабанеев был поджар и хищен профилем, одевался в модные рубашки, душился экзотичными одеколонами, на работу ездил на велосипеде, дорогом уже на вид, по-моему немецком, переоблачаясь в раздевалке спортзала. Ездить было довольно далеко, он жил недалеко от меня тогдашнего, на Поселке в старинном "учительском" четырехквартирном доме. К плоскостям и разрезам он относился серьезней некуда, опаздывающих с чертежами рубил и шинковал в мелкую капусту и еще к тому он обладал редкой памятью на лица, пропустить лекцию у него было почти смертельным аттракционом отчаянной смелости, а сдавать ему экзамен после исполнения такого номера - вылетом камикадзе.


Кафедра начертательной геометрии и технического черчения была невелика, требующая усидчивости и точности движений наука уже в те годы тихо истаивала под задорным натиском компьютерного проектирования, поэтому вы с железной вероятностью попадали либо под незлобивую руку Петлякова, либо под железную десницу Сабанеева. Они меняли друг друга на посту заведующего, в мое время знамя держал Сабанеев.

Как-то, уже учась на втором курсе, после армии, мой младше на пару курсов приятель попросил меня сопроводить его к Петлякову домой, ибо порядки ужесточились и несданные чертежи надо было физически предоставить до экзамена, подозреваю, ущучил-таки кровожадный Сабанеев противозаконное петляковское потворство студенческой безалаберности и последним шансом задолжников получить зачет без деканатского направления, был визит к доценту домой, на тихую улицу с громким названием в Центре, в дом из красного кирпича с двумя или тремя звонками у каждой двери, коммунальный быт не был еще побежден, не знаю, побежден ли он сейчас.

Покрутив полускрытую геологическими пластами краски пимпочку, подписанную "Петляков. Крутить" мы некоторое время дожидались, потом нам открыли. Петляков был облачен в вязаную растянутую везде, где возможно, кофту, повернулся и махнул нам следовать за ним расслабленным крестьянским жестом.

Комната Петлякова была просторною, с лепным потолком, в три огромных окна, с огромным черным письменным столом, освещенным лампою с абажуром, с кожаным, придвинутым к столу полукреслом. В тени просматривались фотографии в разнообразных рамках и пара картин с ускользающим от внимания сюжетом, поодаль у стены незастекленный книжный шкаф с темными корешками книг и торчащими из распухших папок бумагами, видавший лучшие времена диван, укрытый клетчатым поношенным пледом и совершенно неуместная в этом холостяцком убежище, в дальнем углу детская железная кроватка, каких уж и не делали кажется, с пыльным тюлевым балдахином над ней. Никаких младенцев поблизости и духу не было, а петляковские соседи почему-то представились мне людьми еще более пожилыми, чем сам наш преподаватель, я удивился, но пришли мы не за тем и отдав приятелевы чертежи, кои доцент бегло просмотрел и кивнул благосклонно, мы попрощались.

Незадолго до моего отъезда в Израиль, я случайно встретился с моим одногруппником, Мишей Пряхиным, мы в годы учебы неплохо друг к другу относились, поскольку ни в чем не соперничали, поэтому встретившись, взаимно обрадовались и решили выпить по кружке пива где-нибудь неподалеку, благо таких заведений рсплодилось в те годы достаточно.

Как водится, кружкой не кончилось, разговор постепенно свернул в сторону общего, или кажущегося таковым, прошлого. Мы говорили о студенческих годах, интситутских друзьях-приятелях, широко уже распространившихся по миру, Уличкин уехал на Байкал, у Семенцовой трое детей, а Горюхин, помнишь, как он спьяну принял доцента Скобаркина за девушку и пытался завязать с ним беседу на темной улице? Горюхин в Париже, да в Париже! Говорили о преподавателях, упомянули, само собой, и Петлякова с Сабанеевым.

И такую историю поведал мне Миша Пряхин, между другими разговорами о другом.


Тогда им было примерно по тридцать лет, они оба были новоиспеченными кандидатами наук, а предмет их разногласий училась на технологическом факультете и на тот момент была беременна неизвестно от кого. Девушка с Поселка, сам черт их не разберет с их сложной жизнью. Чем уж она так приглянулась им обоим неведомо, да и неважно уже. Факт, что оба за ней с переменным успехом ухаживали, оба с серьезными намерениями, дело отлагательства не терпело и она приняла руку Сабанеева. Была шумная свадьба. Долго ли коротко, разродилась она благополучно здоровеньким мальчиком, приняла от Сабанеевской матери в подарок на рождение внука рубиновые серьги, но отношения со свекровью все ж оставались прохладными и на этой почве супруги постоянно вздорили, Сабанеев пытался оставаться хорошим сыном. Как-то раз, декабрьской ветреной ночью, они повздорили особенно серьезно и она, будучи дамой порывистой, запахнулась в пальтецо, завернула ребенка в одеяло и ушла. Сабанеев ждал до утра, потом начал звонить друзьям и знакомым, потом обратился в розыск пропавших в милиции, розыск ничего не разыскал. Мишин отец много лет приятельствал с Сабанеевым и Миша в отдаленные годы бывал в том учительском доме на Поселке. Миша отдельно упомянул в рассказе железную детскую кроватку в комнате Сабанеева, кою он упорно хранил, сначала нерационально надеясь на возвращение супруги, а потом, видимо, в силу сложившейся привычки иметь ее перед глазами. Сабанеев никогда больше не женился и, вроде бы, романов со студентками не заводил, хотя как я уж говорил, был хорош собой, зол и остер на язык.

Потом разговор естественным образом перескочил куда-то и унесся в другом направлении, а когда уж мы расстались наконец и я плелся, расслабленный пивом и воспоминаниями, к трамвайной остановке, я вдруг с киношной отчетливостью вспомил о детской кроватке за границей света от лампы на столе, увиденной с удивлением в жилище доцента Петлякова. Она ушла к нему? А куда, если нет? Почему не пришла? Впрочем рубиновые серьги, идти через Поселок. У них все было договорено и подготовлено? Почему она не позвонила из автомата, чтобы он ее встретил? Он на всякий случай подготовился и не ждал ее именно в тот день? Что это вообще было, что за история на самом деле? Как они, Петляков и Сабанеев, много лет были рядом после этого и не перемолвились словом о происшедшем? Или перемолвились, но делали вид, что между ними все обычно и ничего не случилось? А эти две пустые детские кроватки?

На самом деле, в голове моей кипело граздо больше сложных вопросов и догадок и не все из них возможно было выразить словесно. Так бывает, когда внезапно неясные фигуры, составляющие узор задника вашей жизни, обретают свой самостоятельный облик и голос, меняется тогда вокруг вас весь привычный вам мир. Незаметно для себя, занятый этими размышлениями, спустился я уже к реке. Было самое начало весны, верней был самый конец зимы, и с моста, обонянием и кожею, чувствовал я скрытую от меня темнотою и несовершенством человеческого зрения, борьбу ломающихся толстенных льдин далеко внизу, сырой и крепкий запах рвущейся своим путем меж них, темной воды, а надо мной взрезанным бандитской финкой стеганым одеялом висели тяжелой слипшейся массой клочья туч, совершенно скрывающие редкие в эту пору звезды.

*все имена изменены, а события вымышлены*

December 2014

S M T W T F S
 123 456
78910111213
14151617181920
21222324252627
28293031   

Syndicate

RSS Atom

Most Popular Tags

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Sep. 19th, 2017 08:28 pm
Powered by Dreamwidth Studios