boruch: (бубен)
У тестя сгорела дача.
Он позвонил, рассказывал что-то обычно-интересное, про свое и тещи здоровье, как он рыбачил и чего поймал, еще всякое такое, что я люблю слушать, а кому может скучно, интересовался тепло ли у нас, врут ли о нас в новостях по телевизору. Я вообще-то не люблю разговоров по телефону, а с тестем всегда с удовольствием треплюсь. А под конец он сказал, с обычной своей такой присмешкой что ли, наверняка согнутым пальцем потрогав невидимый мной ус:
- Слышь, дача-то у меня сгорела.
- Как сгорела? - а сам думаю: чего ж ты молчал до последней секунды.
- Да сосед у нас теперь там фермер, бычков рОстит, так он прошлогодние бурьянЫ палил, стенки и занялись.
Тесть, учитель, окончивший пединститут, к старости полюбил простонародные обороты. Или вспомнил, он же рос там неподалеку.
- Все сгорело, крыша рухнула, пасечные мои причиндалы там, все...Туалет только остался. Помнишь туалет, мы с тобой строили? Вот он остался. А так все сгорело к чертям.
- Дед, ты так не оставляй, - говорю ему, а во рту пересохло, как же так, как же так: - подавай в суд, пускай хоть денег вернет, я не знаю...
Дед чего-то засопел а я погромче:
- Слышишь меня, дед? Не оставляй так, пускай заплатит!
- Да брось ты, каких денег, чего она там стоит моя дача.
И попрощался. Пора мол, дела у меня, я так на минутку, спросить как вы там, а уж говорим-говорим... Он всегда так, найдется ему дел прорва, когда он не хочет о чем-то говорить. На моей памяти всегда такой был. Хитрожопый придонский житель, казак усатый.

Дачу они с тещей купили за бесценок у наследников дальней родственницы в год нашей женитьбы что ли, или год спустя, но уже при самом конце того рубля, что как нас уверяли был существенно дороже доллара. Не помню точно за сколько. Дача представляла собой с полгектара сада, огорода, луга и берега маленькой бодрой речки на самом краю деревни. Дальше начинался пологий склон с посадками и поля. В соседях у них оказался однорукий с Той Войны дед с многорукой, судя по ухоженности их хозяйства, бабкой. Дивное место, если вы любите уединение и мягкий южнорусский пейзаж.

Тесть с тещей расчистили насколько возможно сад, тесть выкосил заросший осочкой луг и вместе они распахали и засадили полузаброшенный огород. Тогда они были не намного постарше нынешнего меня, у них были на это силы и задор.

Живая деревня и живые деревенские жители, это не буколическое их описание, у тестей периодически выкапывали сколько-то картошки, срубали сколько-то капусты, яблок и груш в саду вовсе никто не считал, да и куда их столько. Плетень там был не от воришек, скорей декоративный, со стеклянными банками вместо классических кринок и глечиков. Расстраивался тесть от пропадающих время от времени ульев, но не сильно. Существенных барышей он с того меда не имел, занимался им больше из интереса к пчелам и их жизни, деньги за мед воспринимал, как мне видится, дополнительным бонусом, на который можно позволить себе что-то сверхнормативное, не более того. Ну, например поддержать нашу молодую тогда семью. Мы уже тогда не умели беречь деньги.
Дача была близко, проехать до нее можно было в любое время года почти при любой погоде на дворе, тесть с тещей получили постояннодействуюющую вещественную забаву. Старшая их дочь вышла замуж за меня, младшая Ольга укатила в университет и похоже не думала потом возвращаться в пыльный степной Богучар, наезжали мы все эпизодически, тестям было пустовато и скучновато. В-общем они вполне вовремя купили эту дачу.

До полуобвалившегося погреба некоторое время не доходили руки, потом тесть выбросил мусор, укрепил его изнутри жердями, сделал новый скат. Как погреб он так и не использовался, но в него удобно было стаскивать например выкопанную картошку в мешках, которой родилось столько, что за один раз не увезешь. Мешки, ставились в погреб, дверь запиралась на замок, который ни разу никто не подумал сбить и так они там болтались до следующего за ними визита тестя, с целью перевезти в погреб рядом с домом, где картошка ссыпалась в здоровенный такой закром и уж оттуда набиралась для домашней надобности.

Как-то по осени я был в их краях и тесть предложил съездить за картошкой, вдвоем сподручней, и заодно поудить рыбки в речке. Карасей и окуней на один раз поесть мы надергали довольно быстро, солнце без стремительности, но неуклонно двигалось на боковую, не жадничая свернули мы снасти и пошли за картошкой.

Процесс был организован так: Я стоял на середине лестницы поднимал в проем двери мешки, тесть, крепкий и прямой, забрасывал их крестьянским движением на плечо и нес к машине, старенький его "Запорожец" поскрипывал, но таскал груз безропотно.
Пока тесть шел с мешком к машине и возвращался обратно я оставался один в прохладе осеннего заката и наполовину в погребном сумраке. Один раз он замешкался и я присел покурить на лестничную перекладину.

Некоторое время было тихо, аж звенело, так было тихо. А потом меня окружили неясные шумы и шорохи. Я в-общем не очень пугливый, но я люблю видеть опасность и знать, что она из себя предстваляет, а это копошение мне ничего не напоминало, было каким-то совершенно незнакомым и даже чуждым. Мне стало не по себе, я озирался в недоумении и никак не мог сообразить, откуда звук. Когда же я наконец увидел и сообразил, легче мне не стало. Шорох и копошение производили серые, а скорей грязно-белые земляные жабы, в отсутствие людей полновластные хозяева этого погреба с земляными стенками без облицовки, это они, оказывается, а не мыши, понарыли тут сложных ходов и жили своей жабьей жизнью в погребной темноте и сырости. Я, не двигаясь, казался им неопасным, они на меня перестали обращать внимание и задвигались, зашуршали и закопошились.

Первым порывом было с криком оттуда выскочить. Нет, невозможно признаться тестю в своей боязни лягушек и жаб. А они ползали вокруг меня, постепенно теряя совесть, не обращая на меня уже никакого внимания и все громче шурша и копошась, я чувствовал, как у меня становятся волосы дыбом на всем теле. Мне стало тесно и душно.

Тесть появился и они опять замерли, затаились, затихли. А я, подавая ему мешки и оставаясь уже знал, что остаюсь в пространстве до краев наполненном этими мерзкими мягкими тварями с трупьего цвета бугорчатой кожей, искривленными нечистыми когтями, старушечьими ртами и кадыками, с немигающими бездонными глазками, неотражающими свет. У меня все зудело от их близкого присутствия, мне хотелось заорать и сорвать с себя одежду, бежать от их копошения и царапания. Но я не мог, меня тут поставили для дела и стыдно мне было своей слабости.

Когда тесть покричал мне вылезать, это было одно из самых моих больших в жизни облегчений. Не могу сказать, что самым, но одним из самых наверняка.

Впоследствии я никогда не спускался на даче в погреб, как-то не находилось причин, впрочем не находилось причин и оказаться поблизости.

А потом мы уехали в Израиль и все почти забылось. Израиль не рай для земноводных, у нас для этого слишком мало открытых водных пространств и слишком сухая земля.
И вот теперь эта дача, сначала радость, а по мере старения - тягость для тестя с тещей сгорела. Мне не пришло в голову спросить, о судьбе погреба, но тесть, перед тем как окончательно распрощаться, добавил:
- А погреб-то давно опять обвалился.

И я подумал: смотри-ка, жабы опять в нем полновластные хозяева. Надеюсь они не пострадали от пожара. Они противные, но они не виноваты. Пусть живут как хотят. А тесть отсудит денег, приедет, привезет гостинцев, понежится с тещей на морском бережку, потреплется со стариками в парке о житье-бытье и политике. По-детски поудивляется на нашу жизнь, он любит удивляться.

И черт с ней, с дачей. Все к лучшему.
boruch: (бубен)
У тестя сгорела дача.
Он позвонил, рассказывал что-то обычно-интересное, про свое и тещи здоровье, как он рыбачил и чего поймал, еще всякое такое, что я люблю слушать, а кому может скучно, интересовался тепло ли у нас, врут ли о нас в новостях по телевизору. Я вообще-то не люблю разговоров по телефону, а с тестем всегда с удовольствием треплюсь. А под конец он сказал, с обычной своей такой присмешкой что ли, наверняка согнутым пальцем потрогав невидимый мной ус:
- Слышь, дача-то у меня сгорела.
- Как сгорела? - а сам думаю: чего ж ты молчал до последней секунды.
- Да сосед у нас теперь там фермер, бычков рОстит, так он прошлогодние бурьянЫ палил, стенки и занялись.
Тесть, учитель, окончивший пединститут, к старости полюбил простонародные обороты. Или вспомнил, он же рос там неподалеку.
- Все сгорело, крыша рухнула, пасечные мои причиндалы там, все...Туалет только остался. Помнишь туалет, мы с тобой строили? Вот он остался. А так все сгорело к чертям.
- Дед, ты так не оставляй, - говорю ему, а во рту пересохло, как же так, как же так: - подавай в суд, пускай хоть денег вернет, я не знаю...
Дед чего-то засопел а я погромче:
- Слышишь меня, дед? Не оставляй так, пускай заплатит!
- Да брось ты, каких денег, чего она там стоит моя дача.
И попрощался. Пора мол, дела у меня, я так на минутку, спросить как вы там, а уж говорим-говорим... Он всегда так, найдется ему дел прорва, когда он не хочет о чем-то говорить. На моей памяти всегда такой был. Хитрожопый придонский житель, казак усатый.

Дачу они с тещей купили за бесценок у наследников дальней родственницы в год нашей женитьбы что ли, или год спустя, но уже при самом конце того рубля, что как нас уверяли был существенно дороже доллара. Не помню точно за сколько. Дача представляла собой с полгектара сада, огорода, луга и берега маленькой бодрой речки на самом краю деревни. Дальше начинался пологий склон с посадками и поля. В соседях у них оказался однорукий с Той Войны дед с многорукой, судя по ухоженности их хозяйства, бабкой. Дивное место, если вы любите уединение и мягкий южнорусский пейзаж.

Тесть с тещей расчистили насколько возможно сад, тесть выкосил заросший осочкой луг и вместе они распахали и засадили полузаброшенный огород. Тогда они были не намного постарше нынешнего меня, у них были на это силы и задор.

Живая деревня и живые деревенские жители, это не буколическое их описание, у тестей периодически выкапывали сколько-то картошки, срубали сколько-то капусты, яблок и груш в саду вовсе никто не считал, да и куда их столько. Плетень там был не от воришек, скорей декоративный, со стеклянными банками вместо классических кринок и глечиков. Расстраивался тесть от пропадающих время от времени ульев, но не сильно. Существенных барышей он с того меда не имел, занимался им больше из интереса к пчелам и их жизни, деньги за мед воспринимал, как мне видится, дополнительным бонусом, на который можно позволить себе что-то сверхнормативное, не более того. Ну, например поддержать нашу молодую тогда семью. Мы уже тогда не умели беречь деньги.
Дача была близко, проехать до нее можно было в любое время года почти при любой погоде на дворе, тесть с тещей получили постояннодействуюющую вещественную забаву. Старшая их дочь вышла замуж за меня, младшая Ольга укатила в университет и похоже не думала потом возвращаться в пыльный степной Богучар, наезжали мы все эпизодически, тестям было пустовато и скучновато. В-общем они вполне вовремя купили эту дачу.

До полуобвалившегося погреба некоторое время не доходили руки, потом тесть выбросил мусор, укрепил его изнутри жердями, сделал новый скат. Как погреб он так и не использовался, но в него удобно было стаскивать например выкопанную картошку в мешках, которой родилось столько, что за один раз не увезешь. Мешки, ставились в погреб, дверь запиралась на замок, который ни разу никто не подумал сбить и так они там болтались до следующего за ними визита тестя, с целью перевезти в погреб рядом с домом, где картошка ссыпалась в здоровенный такой закром и уж оттуда набиралась для домашней надобности.

Как-то по осени я был в их краях и тесть предложил съездить за картошкой, вдвоем сподручней, и заодно поудить рыбки в речке. Карасей и окуней на один раз поесть мы надергали довольно быстро, солнце без стремительности, но неуклонно двигалось на боковую, не жадничая свернули мы снасти и пошли за картошкой.

Процесс был организован так: Я стоял на середине лестницы поднимал в проем двери мешки, тесть, крепкий и прямой, забрасывал их крестьянским движением на плечо и нес к машине, старенький его "Запорожец" поскрипывал, но таскал груз безропотно.
Пока тесть шел с мешком к машине и возвращался обратно я оставался один в прохладе осеннего заката и наполовину в погребном сумраке. Один раз он замешкался и я присел покурить на лестничную перекладину.

Некоторое время было тихо, аж звенело, так было тихо. А потом меня окружили неясные шумы и шорохи. Я в-общем не очень пугливый, но я люблю видеть опасность и знать, что она из себя предстваляет, а это копошение мне ничего не напоминало, было каким-то совершенно незнакомым и даже чуждым. Мне стало не по себе, я озирался в недоумении и никак не мог сообразить, откуда звук. Когда же я наконец увидел и сообразил, легче мне не стало. Шорох и копошение производили серые, а скорей грязно-белые земляные жабы, в отсутствие людей полновластные хозяева этого погреба с земляными стенками без облицовки, это они, оказывается, а не мыши, понарыли тут сложных ходов и жили своей жабьей жизнью в погребной темноте и сырости. Я, не двигаясь, казался им неопасным, они на меня перестали обращать внимание и задвигались, зашуршали и закопошились.

Первым порывом было с криком оттуда выскочить. Нет, невозможно признаться тестю в своей боязни лягушек и жаб. А они ползали вокруг меня, постепенно теряя совесть, не обращая на меня уже никакого внимания и все громче шурша и копошась, я чувствовал, как у меня становятся волосы дыбом на всем теле. Мне стало тесно и душно.

Тесть появился и они опять замерли, затаились, затихли. А я, подавая ему мешки и оставаясь уже знал, что остаюсь в пространстве до краев наполненном этими мерзкими мягкими тварями с трупьего цвета бугорчатой кожей, искривленными нечистыми когтями, старушечьими ртами и кадыками, с немигающими бездонными глазками, неотражающими свет. У меня все зудело от их близкого присутствия, мне хотелось заорать и сорвать с себя одежду, бежать от их копошения и царапания. Но я не мог, меня тут поставили для дела и стыдно мне было своей слабости.

Когда тесть покричал мне вылезать, это было одно из самых моих больших в жизни облегчений. Не могу сказать, что самым, но одним из самых наверняка.

Впоследствии я никогда не спускался на даче в погреб, как-то не находилось причин, впрочем не находилось причин и оказаться поблизости.

А потом мы уехали в Израиль и все почти забылось. Израиль не рай для земноводных, у нас для этого слишком мало открытых водных пространств и слишком сухая земля.
И вот теперь эта дача, сначала радость, а по мере старения - тягость для тестя с тещей сгорела. Мне не пришло в голову спросить, о судьбе погреба, но тесть, перед тем как окончательно распрощаться, добавил:
- А погреб-то давно опять обвалился.

И я подумал: смотри-ка, жабы опять в нем полновластные хозяева. Надеюсь они не пострадали от пожара. Они противные, но они не виноваты. Пусть живут как хотят. А тесть отсудит денег, приедет, привезет гостинцев, понежится с тещей на морском бережку, потреплется со стариками в парке о житье-бытье и политике. По-детски поудивляется на нашу жизнь, он любит удивляться.

И черт с ней, с дачей. Все к лучшему.
boruch: (Default)
Село Лозовое Верхнемамонского района расположено на двух отстающих друг от друга пригорках. Даже холмах. На одном сельсовет, школа, клуб, фермы, называемые в этой местности "базАми" и всякие машинно-тракторные причиндалы, а на другом живут люди. Из примет новой деревни там только лесопилка и ток.

Они не мешают жизни. Днем все на работе, а вечером пилорама бездействует. Меж холмами пересыхающий за лето старинный пруд, из рыбы в нем только головастики. Зато осока и камыши, зовущиеся в тех местах "кушныри", плодятся богато и разрастаются пышно.

Магазин на том холме, что сельсовет. Спасибо дорога хорошая, новая. Легко добраться в любую погоду, а если трактор попутный или грузовик, вообще красота.

Прислали нас в Лозовое из нашего проектного института как водится "на свеклу", как положено в октябре. Область наша свеклосеющая, такая сахарная житница (или хрен ее знает как правильно) России. При всех погодах свеклы урождается немыслимое количество и селу самому с ней не управиться. Вот и едут студенты с преподавателями, инженеры-техники, и прочие школьники с медсестрами отбывать то, что в других, не свеклосеющих местностях, называется "картошкой". Все равно без дела болтаются, чего им, пусть поковыряются, не убудет. Рабочих на свеклу не шлют, кто ж будет точить гайку сверх плана?

Ну, в-общем поехали мы, сколько отрядили. Мужиков человек пятнадцать и женщин человек десять. У нас необычный проектный институт, мужиков много. А чего не ехать? Зарплата и командировочные, магазин в самом селе, может еще и денег дадут за ту свеклу. Копейки, но курочка по зернышку клюет.

Главный инженер в телогрейке и шляпе встречал нас у сельсовета. Мрачный дядька моих теперешних лет равнодушно следил за неторопливым заползанием ЛиАЗа с нами к сельсовету и чуть не расплакался от нежданного счастья, увидев, что выгружаются из автобуса не субтильные горожанки в смешных в деревне по осенней поре плащиках, а вполне себе дюжие мужики в сапогах и телогрейках.
Немножко приуныл он, увидев вслед за нами и некоторое количество женского персонала, но мигом приободрился бравым видом этих представительниц. Женщины наши, тренированные ездить в командировки, не подкачали со снаряжением.

Это ж деревня, трудящегося народу вечно нехватка по разным причинам. То в город переехали насовсем, то свадьба у кого случилась и все ее гуляют три дня. А у него конюшня к зиме не готова, у него телятник не перекрыт, у него в школе проводка не перетянута, у него.... Да чего там, легче перечислить о чем не болит башка среднего главного инденера колхоза. Подумаешь, свекла. Свекла ладно, она никуда и так не денется, осень еще длинная, что свекла.

С расселением случилась заминка. Общага для сезонников оказалась в аварийном состоянии, особенно сортир в полкилометре опасно выглядел, и мы туда въезжать наотрез отказались. Решено было расселить нас по хатам, а девок (женщин тоись) в ленкомнате сельсовета. Все равно она никому на хрен не надобна та ленкомната, некогда сельчанам политинформации посещать, а там зато печка и туалет недалеко, всего в десяти шагах от входной двери, новый, крепкий, из горбыля.

Я, геолог Толик Воропаев и Володька из моего отдела поселилсь во времянке пожилых аккуратных бабули с дедулей. Времянка была крепкая, печка в ней была исправная, кровати имелись, какого еще рожна. Я занял ту, что у окна на улицу.

В Лозовом имелась, кстати и библиотека. Приличная библиотека, даже отличная. К примеру там водилось немеряно отечественной и иностранной литературы, в том числе такой, о которой приходилось только слышать, а в руках держать не приходилось, к примеру был там Пруст и Оруэлл, рассказы Ремизова и Платонов в количестве, хрен его знает откуда взялись и как избежали всяких чисток эти книжки. Каждый раз при посещении хотелось все схватить и унести безвозвратно. Я боролся с собой, но каждый раз снова хотелось хватать и уносить. Такой вот подавляемый хватательный рефлекс.

Ну так о свекле. Свеклы нам не случилось, главный инженер, обалдев от такого количество мужиков боеспособного возраста, цвел, что подсолнух, задавая вопрос: А есть ли кто смыслящий в (название рабочей специальности)? И каждый раз находился кто-то смыслящий и даже иногда не один. Электрики были чуть не все поголовно, у нас по энергетике институт, нашлись и плотники, и механики, и каменщики и все на свете. Черт, такой прухи он не ожидал и решил, что наконец-то несуществующий для партийного человека Господь услышал его неумелые молитвы о ниспослании малопьющей и квалифицированной рабсилы. Раз скотники запили втемную и главный спросил, ни на что особенно не надеясь: А есть кто лошадьми умеет править и верхом? И получил ответ от бородатого не по годам, недеревенского и вроде даже нерусского парня: ну я могу, чего там, если запрягать не надо, запрягать не знаю.

Бородатый (угадайте кто) был немедленно послан развозить корма. Такая хитрая телега на гужевом приводе, с механизмом что сыплет в ясли комбикорм, соломенную резку, свекловичный жом или чем там наполнено в бункере у той телеги. Дело нехитрое, накидать в нее вилами или лопатой чего сказано с утра, заехать с ней в коровник (на баз, по-местному), медленно ехать вдоль яслей, корм сам сыплется в них, проехав насквозь, развернуться и заехать на другой баз или в следующий проход того ж база, если большой на много стойл. Ну и развозил, чего там развозить, покрикивал на пегую упряжную лошадку, беседовал с коровами и даже песни им пел. Забавно было, как они одновременно поворачивают свои рогатые башки в сторону пения и шевеля ушами, хлопают белесыми ресницами. Короче, пел я с вдохновением, чего там. Приятно, когда внимательный слушатель и полный зал.

Верхом уметь понадобилось, чтоб перегонять скотину еще остающуюся на дворе из загона в загон. Не знаю на кой. Собственно перегоняли ее две волчиного вида худые собаки, лая хрипло и кусая за всякие места разноцветных коров, а я осуществлял общее руководство, открывая ворота и потом закрывая. Без меня было не обойтись, собаки ж не знают, в какой перегонять, если ворота там не открыть. А как я открою, им меня уже не надо, гонят туда без разговоров. Любо-дорого мы так трудились с ними, я их звал "волчары позорные" и притаскивал им из столовки костей. Они брали с достоинством и грызли поодаль, с расстановкой и степенностью.

Осень была не особенно холодная, днем я даже стаскивал телогрейку и носился не буланом мерине в клетчатой рубахе и серой фетровой шляпе с индюшьим пером, прям что ковбой с бескрайних просторов Техаса. Или соотечественный цыган, на родных просторах. Иногда спешивался и разваливался на полезшей от неожиданного солнышка травке, а мерин ей ловко хрумкал и гремел мундштуком по мелким степным камешкам. Жизнь.

Дело спорилось. Не только у меня. В школе перетянули проводку, в конюшне перестелили настил, а то весь в дырах, лошадь может ненароком провалившись ногу сломать, починили в паре свинарников транспортеры для навоза. Скотники-то, выяснилось, запили как раз после очередного требования их починить и очередного требования начальства кидать его вилами как в дореволюционное время. Такая несанкционированная забастовка.

Со свеклой вот только не очень вышло. Жалко было такое количество специалистов на все руки разбазаривать на примитивную обрезку-погрузку свеклы. Девки наши на ней трудились, но разве ж им управиться с объемом на всю команду.

В-общем, с кайфом время прошло. Простая работа, хорошая погода, разнообразное чтение на досуге, портвейн с водкой бесперебойно в магазине, иногда рыбалка, не сильно впрочем удачная, пока мы с Толиком и Володькой не выяснили, что местная рыба всем насадкам предпочитает малость недоваренную картошку. Буколика короче сплошная и пастораль.

Денег же нам выписали за ударную работу. Электрикам и всяким специалистам побольше, девкам поменьше. Мне вышло за тринадцать рабочих дней сто семьдесять чтоль рублей, больше моей среднемесячной зарплаты. На примерно половину из них я в райцентре по пути назад накупил книжек. Сублимировав таким образом подавленное желание утащить домой лозовскую сельскую библиотеку.

С той осени я начал пописывать всякие рассказки, которые даже никому ни разу не показывал и не говорил о них, потом терял их, выбрасывал. Может и зря. А с другой стороны, чего Г-подь не делает - все к лучшему.
boruch: (Default)
Село Лозовое Верхнемамонского района расположено на двух отстающих друг от друга пригорках. Даже холмах. На одном сельсовет, школа, клуб, фермы, называемые в этой местности "базАми" и всякие машинно-тракторные причиндалы, а на другом живут люди. Из примет новой деревни там только лесопилка и ток.

Они не мешают жизни. Днем все на работе, а вечером пилорама бездействует. Меж холмами пересыхающий за лето старинный пруд, из рыбы в нем только головастики. Зато осока и камыши, зовущиеся в тех местах "кушныри", плодятся богато и разрастаются пышно.

Магазин на том холме, что сельсовет. Спасибо дорога хорошая, новая. Легко добраться в любую погоду, а если трактор попутный или грузовик, вообще красота.

Прислали нас в Лозовое из нашего проектного института как водится "на свеклу", как положено в октябре. Область наша свеклосеющая, такая сахарная житница (или хрен ее знает как правильно) России. При всех погодах свеклы урождается немыслимое количество и селу самому с ней не управиться. Вот и едут студенты с преподавателями, инженеры-техники, и прочие школьники с медсестрами отбывать то, что в других, не свеклосеющих местностях, называется "картошкой". Все равно без дела болтаются, чего им, пусть поковыряются, не убудет. Рабочих на свеклу не шлют, кто ж будет точить гайку сверх плана?

Ну, в-общем поехали мы, сколько отрядили. Мужиков человек пятнадцать и женщин человек десять. У нас необычный проектный институт, мужиков много. А чего не ехать? Зарплата и командировочные, магазин в самом селе, может еще и денег дадут за ту свеклу. Копейки, но курочка по зернышку клюет.

Главный инженер в телогрейке и шляпе встречал нас у сельсовета. Мрачный дядька моих теперешних лет равнодушно следил за неторопливым заползанием ЛиАЗа с нами к сельсовету и чуть не расплакался от нежданного счастья, увидев, что выгружаются из автобуса не субтильные горожанки в смешных в деревне по осенней поре плащиках, а вполне себе дюжие мужики в сапогах и телогрейках.
Немножко приуныл он, увидев вслед за нами и некоторое количество женского персонала, но мигом приободрился бравым видом этих представительниц. Женщины наши, тренированные ездить в командировки, не подкачали со снаряжением.

Это ж деревня, трудящегося народу вечно нехватка по разным причинам. То в город переехали насовсем, то свадьба у кого случилась и все ее гуляют три дня. А у него конюшня к зиме не готова, у него телятник не перекрыт, у него в школе проводка не перетянута, у него.... Да чего там, легче перечислить о чем не болит башка среднего главного инденера колхоза. Подумаешь, свекла. Свекла ладно, она никуда и так не денется, осень еще длинная, что свекла.

С расселением случилась заминка. Общага для сезонников оказалась в аварийном состоянии, особенно сортир в полкилометре опасно выглядел, и мы туда въезжать наотрез отказались. Решено было расселить нас по хатам, а девок (женщин тоись) в ленкомнате сельсовета. Все равно она никому на хрен не надобна та ленкомната, некогда сельчанам политинформации посещать, а там зато печка и туалет недалеко, всего в десяти шагах от входной двери, новый, крепкий, из горбыля.

Я, геолог Толик Воропаев и Володька из моего отдела поселилсь во времянке пожилых аккуратных бабули с дедулей. Времянка была крепкая, печка в ней была исправная, кровати имелись, какого еще рожна. Я занял ту, что у окна на улицу.

В Лозовом имелась, кстати и библиотека. Приличная библиотека, даже отличная. К примеру там водилось немеряно отечественной и иностранной литературы, в том числе такой, о которой приходилось только слышать, а в руках держать не приходилось, к примеру был там Пруст и Оруэлл, рассказы Ремизова и Платонов в количестве, хрен его знает откуда взялись и как избежали всяких чисток эти книжки. Каждый раз при посещении хотелось все схватить и унести безвозвратно. Я боролся с собой, но каждый раз снова хотелось хватать и уносить. Такой вот подавляемый хватательный рефлекс.

Ну так о свекле. Свеклы нам не случилось, главный инженер, обалдев от такого количество мужиков боеспособного возраста, цвел, что подсолнух, задавая вопрос: А есть ли кто смыслящий в (название рабочей специальности)? И каждый раз находился кто-то смыслящий и даже иногда не один. Электрики были чуть не все поголовно, у нас по энергетике институт, нашлись и плотники, и механики, и каменщики и все на свете. Черт, такой прухи он не ожидал и решил, что наконец-то несуществующий для партийного человека Господь услышал его неумелые молитвы о ниспослании малопьющей и квалифицированной рабсилы. Раз скотники запили втемную и главный спросил, ни на что особенно не надеясь: А есть кто лошадьми умеет править и верхом? И получил ответ от бородатого не по годам, недеревенского и вроде даже нерусского парня: ну я могу, чего там, если запрягать не надо, запрягать не знаю.

Бородатый (угадайте кто) был немедленно послан развозить корма. Такая хитрая телега на гужевом приводе, с механизмом что сыплет в ясли комбикорм, соломенную резку, свекловичный жом или чем там наполнено в бункере у той телеги. Дело нехитрое, накидать в нее вилами или лопатой чего сказано с утра, заехать с ней в коровник (на баз, по-местному), медленно ехать вдоль яслей, корм сам сыплется в них, проехав насквозь, развернуться и заехать на другой баз или в следующий проход того ж база, если большой на много стойл. Ну и развозил, чего там развозить, покрикивал на пегую упряжную лошадку, беседовал с коровами и даже песни им пел. Забавно было, как они одновременно поворачивают свои рогатые башки в сторону пения и шевеля ушами, хлопают белесыми ресницами. Короче, пел я с вдохновением, чего там. Приятно, когда внимательный слушатель и полный зал.

Верхом уметь понадобилось, чтоб перегонять скотину еще остающуюся на дворе из загона в загон. Не знаю на кой. Собственно перегоняли ее две волчиного вида худые собаки, лая хрипло и кусая за всякие места разноцветных коров, а я осуществлял общее руководство, открывая ворота и потом закрывая. Без меня было не обойтись, собаки ж не знают, в какой перегонять, если ворота там не открыть. А как я открою, им меня уже не надо, гонят туда без разговоров. Любо-дорого мы так трудились с ними, я их звал "волчары позорные" и притаскивал им из столовки костей. Они брали с достоинством и грызли поодаль, с расстановкой и степенностью.

Осень была не особенно холодная, днем я даже стаскивал телогрейку и носился не буланом мерине в клетчатой рубахе и серой фетровой шляпе с индюшьим пером, прям что ковбой с бескрайних просторов Техаса. Или соотечественный цыган, на родных просторах. Иногда спешивался и разваливался на полезшей от неожиданного солнышка травке, а мерин ей ловко хрумкал и гремел мундштуком по мелким степным камешкам. Жизнь.

Дело спорилось. Не только у меня. В школе перетянули проводку, в конюшне перестелили настил, а то весь в дырах, лошадь может ненароком провалившись ногу сломать, починили в паре свинарников транспортеры для навоза. Скотники-то, выяснилось, запили как раз после очередного требования их починить и очередного требования начальства кидать его вилами как в дореволюционное время. Такая несанкционированная забастовка.

Со свеклой вот только не очень вышло. Жалко было такое количество специалистов на все руки разбазаривать на примитивную обрезку-погрузку свеклы. Девки наши на ней трудились, но разве ж им управиться с объемом на всю команду.

В-общем, с кайфом время прошло. Простая работа, хорошая погода, разнообразное чтение на досуге, портвейн с водкой бесперебойно в магазине, иногда рыбалка, не сильно впрочем удачная, пока мы с Толиком и Володькой не выяснили, что местная рыба всем насадкам предпочитает малость недоваренную картошку. Буколика короче сплошная и пастораль.

Денег же нам выписали за ударную работу. Электрикам и всяким специалистам побольше, девкам поменьше. Мне вышло за тринадцать рабочих дней сто семьдесять чтоль рублей, больше моей среднемесячной зарплаты. На примерно половину из них я в райцентре по пути назад накупил книжек. Сублимировав таким образом подавленное желание утащить домой лозовскую сельскую библиотеку.

С той осени я начал пописывать всякие рассказки, которые даже никому ни разу не показывал и не говорил о них, потом терял их, выбрасывал. Может и зря. А с другой стороны, чего Г-подь не делает - все к лучшему.
boruch: (Default)
Петух этот жутко нас всех раздражал. Мы были юные и голодные, недавние абитуриенты, а теперь студенты Техноложки. Считая себя опытными ездоками "в колхоз", запаслись сухарями и пряниками, но почему-то сухари и пряники не шли. Еды в-общем хватало и деревенская столовка была не из каких-нибудь особенно неудачных, но есть хотелось почти все время. Только сухарей и пряников не хотелось почему-то.

А тут этот петух. Ходит между фанерными домиками, орет в неположенное время, кур за собой водит. Да и вообще: это наща территория, не хрен тут ходить всяким петухам. Он был рыжий, с цветным хвостом, желтыми когтистыми лапами и кровавого цвета гребнем. Возможно, он считал, что это как раз его территория и обдумывал хитрые планы избавления от чужаков. Такой конфликт интересов. Когда вроде никто никому не мешает, но глаза мозолит. Он был обречен. Человек все же царь природы.

Сначала мы пытались его ловить, заходя на него с разных сторон и совершая одновременные броски несколькими телами. Петух, дитя природы, оказался в этом деле проворней нас, несколько раз он пребольно клевался, и когда Косте Раеву в одновременном броске кто-то засветил локтем не то коленом в глаз, решено было сменить тактику. Мы организовали петлю с приманкой. Накрошив и наломав мелко пресловутые сухари и пряники, мы их насыпали на бетонную плиту, зачем-то валявшуюся посреди фанерного от пола до потолка сезонного лагеря, и вокруг этого курьего пира разложили широкую петлю из суровой нитки, конец коей петли коварно прятался в траве и уходил в окно нашего домика, где за занавеской мы приплясывали в нетерпении.

Первой на приманку набрела свинья. Что за свинья и где она раньше шаталась мы не знали. Какая-то незнакомая свинья, про нее еще будет сказано. Свинью мы отогнали веником, спрятались обратно в домик и наш петух не замедлил появиться. Как ждал. В сопровождении целого табуна кур. Ага, сказали мы себе, а Костя Раев задумчиво потрогал синяк вокруг пострадавшего глаза.

Петух смело и даже гордо вошел в центр круга из обломков сухарей и пряников, осмотрелся, проорал победно и сделал курам приглашающее движение корпусом. Типа, гуляй девки, поляна накрыта. Куры суетливо и деловито посменили угощаться, а мы покрылись потом и даже дышать забыли от усердия. Вот наверное, что чувствует охотник-пигмей, готовящийся заарканить огромного серого слона в душных африканских джунглях. Петух нам казался огромным, он заслонял черные стволы лип, аллею с агитационными плакатами, небо и солнце заслонял он своим огненно-рыжим телом. Голос его казался трубным и всеохватным, гребень казался особенно кровавым, а глаза его - особенно безумными. Он был размером во весь мир. И петля затянулась.

Вместе с петухом в нее угодила фаворитка, оказавшаяся поблизости. Попав в петлю она забыла про любовь и довольно легко впрочем освободилась, выдрала из петли свое белое крыло, потеряв лишь пару перьев. А петух опять съежился до нормальных размеров, орал тонко и жалобно. Чуял, собака, что теперь ему кранты.

Помня об остроте петушьего клюва мы подкрались к объекту охоты с байковым одеялом и мгновенно ловко запеленали его. Он даже уже не очень дергался, понял, видно, что такая ему вышла судьба, быть пойманным даже не опытной в ловле домашней птицы деревенской бабкой, а толпой городских молокососов. Он затих от позора и исполнился покорности.

А мы пошли в сельмаг за портвейном к празднику Удачной Охоты. По дороге нам встретилось несколько наших сокурсников разного пола, мы, сбрасывая возбуждение, представляли в лицах прошедшую короткую схватку и казались себе чудо-молодцами, для которых нет неустранимых проблем. Надоел петух - в суп его, да и вся недолга.

Вина "Ароматное" было закуплено нами и сочувствующими в количестве даже несколько превосходящем потребное. Как будто мы собирались праздновать пару дней без перерыва. Но Костя Раев сказал, что запас... мда, в-общем каши маслом не испортишь.

Неподалеку от лагеря, а именно сразу за футбольным полем, протекала мелкая и извилистая речушка Ведуга, с заросшими непроходимым высоким кустарником берегами. В этом кустарнике сельские эстетствующие элементы прорубили несколько удобных для посиделок на пленэре как бы лежек, в одной из таких мы и решили собрать вечером народ.

Костер мы разожгли быстро. Уж чего другое, а разжигать костры тогда, не знаю как сейчас, российские дети умели мгновенно и из чего угодно, а уж из ровного и ломкого сухостоя, да который таскать не надо далеко, всякий лопух сумел бы. Костер запылал жарко и сильно и тут перед нами в полный рост встала проблема, верней целый комплекс проблем, по умерщвлению петуха и последующему приведению в съедобный вид. Миша Веретенников, по кличке Каскадер, славящийся в народе белозубой улыбкой, сухой хищной мускулистостью и отсутствием колебаний перед любой бедой, заявил, что он петуха уделает с легкостью. Действительно, он ловко нашел в одеяле петушью голову и ухватился за нее. Другой рукой он ухватился за шею и начал сворачивать эту голову. Уже через минуту я понял, что о сворачивании голов Каскадер имеет представление, как и я сам, более из литературы и с несвойственной мне решительностью сказал: Каскадер, дай-ка я. Каскадер отдал петуха безропотно. Петух торчал из одеяла своей башкой со смятым и свалявшимся гребнем трогательно и жалко, косил безумным глазом с тоской. Я освободил его из одеяла полностью, ухватил за ноги, он вытянулся и развел крылья. Выбрав лесину потолще из валявшихся рядом, приложил к ней петуха вдоль как к верстаку, занес к небу каскадеровский кованый тесак и обрушил блеснувшее лезвие на потрепанную жилистую шею добычи.

Петух успел коротко всхрапнуть, задергал крыльями, а ноги его в моей руке, напряглись на мгновение и ослабли, одновременно как бы одеревенев. Кровь хлестала из обрубленной точно посередине шеи толчками, брызгала на мои кеды, а я сам стоял как каменный. Потом опустил тушку на траву и подал голос, как отдал команду, ни к кому отдельно не обращаясь: ну, ощипайте кто, а то я не умею.

Мне дали стакан с мутной красной жижей и петуха от меня забрали. Как его щипали я не помню, именно с этого стакана я поплыл и поехал. Отрывочно помню, что Каскадер ронял неведомо откуда взявшийся котел с петухом в костер, обжегшись и не удержав в руках, сам я ходимши отмыть кровь с рук и с кед, падал в речку и меня немного тащило течением, покачивая и перекатывая как сучковатое бревно, временами я видел проплывающие надо мной звезды среди низко свесившихся ветвей, доносились как бы отрывками голоса с берега. Как мы его ели и участвовал ли я, я не помню.

Наутро был дождь и на работу не пошли. Лежали в домиках подремывая, мучаясь кто похмельем, кто чувством вины, которое бывает у некоторых вместо похмелья.
А я елозил взглядом по буквам в книжке и думал о чем-то своем. Наверное о том, что вчера совершилось чего-то важное. Задним числом я понял, что именно в тот вечер решился для меня один из вопросов, стоящих перед каждым, и если кому повезет, нерешаемых окончательно до конца жизни: сможет ли он убить, если надо? Для еды, например, надо. Теперь я знал, что смогу. Если надо, ничего особенного.

Кур я не ел еще пару лет. Не вызывали аппетита их вытянутые мозолистые лапы и распахнутые ощипанные крылья. Без перьев они казались мне даже отчетливей крыльев того, убиенного мною петуха, и ощущение мгновенной расслабленности в магазинных тушках казалось отчетливей испытанного моей правой кистью тогда на берегу Ведуги.

А что ж свинья? Свинья с того дня повадилась к нам ходить как на работу. Заменила нам погибшего петуха, как могла. Убить ее мы не помышляли, за свинью могли и посадить, это мы знали. Да и злила она нас меньше чем петух, не знаю почему. Может оттого, что шлялась тихо, иногда утробно всхрюкивая, а не орала как ужаленная. Мы ее раз приманили на те ж нескончаемые сухари и покрасили заранее спертой в медпункте зеленкой. Полулитровой склянки на всю свинью не хватило, и мы покрасили ее только с одной стороны, а с другой вывели четкую надпись "Т-34". До самого возвращения в город она радовала нас своим таким бравым и свежим видом.

Хотя хозяйка ее, растрепанная простоволосая баба в резиновых сапогах, не переставала сокрушаться все это время, облекая свое горе в немыслимой красоты ругательства. Что опровергало наши умозрительные городские представления о бедности и ограниченности народного языка.
А синяк у Кости зажил. Так что и следа не осталось.
boruch: (Default)
Петух этот жутко нас всех раздражал. Мы были юные и голодные, недавние абитуриенты, а теперь студенты Техноложки. Считая себя опытными ездоками "в колхоз", запаслись сухарями и пряниками, но почему-то сухари и пряники не шли. Еды в-общем хватало и деревенская столовка была не из каких-нибудь особенно неудачных, но есть хотелось почти все время. Только сухарей и пряников не хотелось почему-то.

А тут этот петух. Ходит между фанерными домиками, орет в неположенное время, кур за собой водит. Да и вообще: это наща территория, не хрен тут ходить всяким петухам. Он был рыжий, с цветным хвостом, желтыми когтистыми лапами и кровавого цвета гребнем. Возможно, он считал, что это как раз его территория и обдумывал хитрые планы избавления от чужаков. Такой конфликт интересов. Когда вроде никто никому не мешает, но глаза мозолит. Он был обречен. Человек все же царь природы.

Сначала мы пытались его ловить, заходя на него с разных сторон и совершая одновременные броски несколькими телами. Петух, дитя природы, оказался в этом деле проворней нас, несколько раз он пребольно клевался, и когда Косте Раеву в одновременном броске кто-то засветил локтем не то коленом в глаз, решено было сменить тактику. Мы организовали петлю с приманкой. Накрошив и наломав мелко пресловутые сухари и пряники, мы их насыпали на бетонную плиту, зачем-то валявшуюся посреди фанерного от пола до потолка сезонного лагеря, и вокруг этого курьего пира разложили широкую петлю из суровой нитки, конец коей петли коварно прятался в траве и уходил в окно нашего домика, где за занавеской мы приплясывали в нетерпении.

Первой на приманку набрела свинья. Что за свинья и где она раньше шаталась мы не знали. Какая-то незнакомая свинья, про нее еще будет сказано. Свинью мы отогнали веником, спрятались обратно в домик и наш петух не замедлил появиться. Как ждал. В сопровождении целого табуна кур. Ага, сказали мы себе, а Костя Раев задумчиво потрогал синяк вокруг пострадавшего глаза.

Петух смело и даже гордо вошел в центр круга из обломков сухарей и пряников, осмотрелся, проорал победно и сделал курам приглашающее движение корпусом. Типа, гуляй девки, поляна накрыта. Куры суетливо и деловито посменили угощаться, а мы покрылись потом и даже дышать забыли от усердия. Вот наверное, что чувствует охотник-пигмей, готовящийся заарканить огромного серого слона в душных африканских джунглях. Петух нам казался огромным, он заслонял черные стволы лип, аллею с агитационными плакатами, небо и солнце заслонял он своим огненно-рыжим телом. Голос его казался трубным и всеохватным, гребень казался особенно кровавым, а глаза его - особенно безумными. Он был размером во весь мир. И петля затянулась.

Вместе с петухом в нее угодила фаворитка, оказавшаяся поблизости. Попав в петлю она забыла про любовь и довольно легко впрочем освободилась, выдрала из петли свое белое крыло, потеряв лишь пару перьев. А петух опять съежился до нормальных размеров, орал тонко и жалобно. Чуял, собака, что теперь ему кранты.

Помня об остроте петушьего клюва мы подкрались к объекту охоты с байковым одеялом и мгновенно ловко запеленали его. Он даже уже не очень дергался, понял, видно, что такая ему вышла судьба, быть пойманным даже не опытной в ловле домашней птицы деревенской бабкой, а толпой городских молокососов. Он затих от позора и исполнился покорности.

А мы пошли в сельмаг за портвейном к празднику Удачной Охоты. По дороге нам встретилось несколько наших сокурсников разного пола, мы, сбрасывая возбуждение, представляли в лицах прошедшую короткую схватку и казались себе чудо-молодцами, для которых нет неустранимых проблем. Надоел петух - в суп его, да и вся недолга.

Вина "Ароматное" было закуплено нами и сочувствующими в количестве даже несколько превосходящем потребное. Как будто мы собирались праздновать пару дней без перерыва. Но Костя Раев сказал, что запас... мда, в-общем каши маслом не испортишь.

Неподалеку от лагеря, а именно сразу за футбольным полем, протекала мелкая и извилистая речушка Ведуга, с заросшими непроходимым высоким кустарником берегами. В этом кустарнике сельские эстетствующие элементы прорубили несколько удобных для посиделок на пленэре как бы лежек, в одной из таких мы и решили собрать вечером народ.

Костер мы разожгли быстро. Уж чего другое, а разжигать костры тогда, не знаю как сейчас, российские дети умели мгновенно и из чего угодно, а уж из ровного и ломкого сухостоя, да который таскать не надо далеко, всякий лопух сумел бы. Костер запылал жарко и сильно и тут перед нами в полный рост встала проблема, верней целый комплекс проблем, по умерщвлению петуха и последующему приведению в съедобный вид. Миша Веретенников, по кличке Каскадер, славящийся в народе белозубой улыбкой, сухой хищной мускулистостью и отсутствием колебаний перед любой бедой, заявил, что он петуха уделает с легкостью. Действительно, он ловко нашел в одеяле петушью голову и ухватился за нее. Другой рукой он ухватился за шею и начал сворачивать эту голову. Уже через минуту я понял, что о сворачивании голов Каскадер имеет представление, как и я сам, более из литературы и с несвойственной мне решительностью сказал: Каскадер, дай-ка я. Каскадер отдал петуха безропотно. Петух торчал из одеяла своей башкой со смятым и свалявшимся гребнем трогательно и жалко, косил безумным глазом с тоской. Я освободил его из одеяла полностью, ухватил за ноги, он вытянулся и развел крылья. Выбрав лесину потолще из валявшихся рядом, приложил к ней петуха вдоль как к верстаку, занес к небу каскадеровский кованый тесак и обрушил блеснувшее лезвие на потрепанную жилистую шею добычи.

Петух успел коротко всхрапнуть, задергал крыльями, а ноги его в моей руке, напряглись на мгновение и ослабли, одновременно как бы одеревенев. Кровь хлестала из обрубленной точно посередине шеи толчками, брызгала на мои кеды, а я сам стоял как каменный. Потом опустил тушку на траву и подал голос, как отдал команду, ни к кому отдельно не обращаясь: ну, ощипайте кто, а то я не умею.

Мне дали стакан с мутной красной жижей и петуха от меня забрали. Как его щипали я не помню, именно с этого стакана я поплыл и поехал. Отрывочно помню, что Каскадер ронял неведомо откуда взявшийся котел с петухом в костер, обжегшись и не удержав в руках, сам я ходимши отмыть кровь с рук и с кед, падал в речку и меня немного тащило течением, покачивая и перекатывая как сучковатое бревно, временами я видел проплывающие надо мной звезды среди низко свесившихся ветвей, доносились как бы отрывками голоса с берега. Как мы его ели и участвовал ли я, я не помню.

Наутро был дождь и на работу не пошли. Лежали в домиках подремывая, мучаясь кто похмельем, кто чувством вины, которое бывает у некоторых вместо похмелья.
А я елозил взглядом по буквам в книжке и думал о чем-то своем. Наверное о том, что вчера совершилось чего-то важное. Задним числом я понял, что именно в тот вечер решился для меня один из вопросов, стоящих перед каждым, и если кому повезет, нерешаемых окончательно до конца жизни: сможет ли он убить, если надо? Для еды, например, надо. Теперь я знал, что смогу. Если надо, ничего особенного.

Кур я не ел еще пару лет. Не вызывали аппетита их вытянутые мозолистые лапы и распахнутые ощипанные крылья. Без перьев они казались мне даже отчетливей крыльев того, убиенного мною петуха, и ощущение мгновенной расслабленности в магазинных тушках казалось отчетливей испытанного моей правой кистью тогда на берегу Ведуги.

А что ж свинья? Свинья с того дня повадилась к нам ходить как на работу. Заменила нам погибшего петуха, как могла. Убить ее мы не помышляли, за свинью могли и посадить, это мы знали. Да и злила она нас меньше чем петух, не знаю почему. Может оттого, что шлялась тихо, иногда утробно всхрюкивая, а не орала как ужаленная. Мы ее раз приманили на те ж нескончаемые сухари и покрасили заранее спертой в медпункте зеленкой. Полулитровой склянки на всю свинью не хватило, и мы покрасили ее только с одной стороны, а с другой вывели четкую надпись "Т-34". До самого возвращения в город она радовала нас своим таким бравым и свежим видом.

Хотя хозяйка ее, растрепанная простоволосая баба в резиновых сапогах, не переставала сокрушаться все это время, облекая свое горе в немыслимой красоты ругательства. Что опровергало наши умозрительные городские представления о бедности и ограниченности народного языка.
А синяк у Кости зажил. Так что и следа не осталось.

December 2014

S M T W T F S
 123 456
78910111213
14151617181920
21222324252627
28293031   

Syndicate

RSS Atom

Most Popular Tags

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Sep. 20th, 2017 05:39 am
Powered by Dreamwidth Studios